Зона сна
Шрифт:
– Станислав, вы совсем не знаете историю! – с искрой смеха сказала Марина.
Странное дело! – подумал он. Все меня тычут, что я истории не знаю: краевед Горохов, отчим, теперь эта вот пигалица… Но как же её знать, если она меняется?
А почему она меняется?.. Это ещё более странно.
Он встал, заложил руки за спину и прогулочным шагом побрёл вдоль борта. В день отплытия ко мне заходила Мими, мы говорили о Степане-фельдфебеле, герое-одиночке, она взяла у меня книгу. Сегодня Степан оказывается вахмистром, атаманом отряда, а книги нет. Что произошло между
Я во сне искупался в ледяном море.
Он ушёл довольно далеко от отдыхающей группы. Встал, глядя на водную гладь.
Я ничего не делал. Я просто и без затей вот в этом самом море утонул. А когда вернулся – знакомой мне истории не существует, и кто знает, что ещё в ней изменилось, кроме воинского звания Степана… Ах да, вместо Марининой лекции были танцы… И потом – я ведь сам об этом Степане впервые услышал две недели назад! Вот так и получается шизофрения, – усмехнулся он, – когда тебе известно нечто, всем другим неизвестное, и наоборот.
Если был мир, в котором жили Степан, я, Глинка, Букашков, а теперь появился мир, в котором Степан другой, Букашкова нет вовсе, а я – прежний, то что мешает миру измениться так, чтобы вместо Степана был какой-нибудь Вован, Букашков превратился бы в Глинку и не было бы меня? Ничто не мешает.
Щеки его коснулась прохладная рука Мими.
– С тобой всё в порядке, милый? – спросила она. – Ты расстроился из-за того, что я не помню писателя?
Он помотал головой и посмотрел, не видят ли их. И тут же задал свои вопросы:
– Скажи, знаешь ли ты композитора Глинку и как тебе понравится, если я вдруг навсегда исчезну?
– Глинку знаю, а если ты исчезнешь, мне сильно не понравится. – Они засмеялись и пошли обратно.
– Я очень люблю Мариночку, – говорила Мими поздно ночью. – Я при ней много лет, она мне как дочь. Так неудобно… всё это… Если бы пришлось выбирать между нею и тобой, я была бы в растерянности! Но целовать ей ноги…
– Понимаю, – отозвался Стас.
Разговор этот был отголоском тихого скандала, который Марина устроила им там, на корме. Когда они вернулись, выяснив, что композитор Глинка никуда не делся, она сидела очень хмурая, а увидев их, немедленно приступила к допросу:
– Мими, – её улыбка очень контрастировала с ледяным тоном, – я и не знала, что у тебя со Станиславом столь хорошие отношения. Вы с ним уже на ты и бегаете друг за другом!
Стас, поняв, чем это грозит, мигом выдал экспромт:
– Моя вина, Марина. Мы с Мими ещё до завтрака сговорились предложить вам, чтобы нам всем, в своей группе, перейти на ты. Но когда собрались в ресторане, там был этот болван, министр культуры, а уж его-то к своим никак нельзя причислить, я и промолчал. А потом как-то забылось. Моя вина. Казните меня, Марина: можете сказать мне «ты» и пнуть ногой. А я её поцелую.
– Целуй! – приказала она, протягивая ножку.
Он поцеловал, и мир был восстановлен.
Однако теперь возникли проблемы с Мими: оказывается, она не выносила, чтобы хоть кто-то смеялся над её обожаемой Мариной,
– Здесь сокрыт какой-то парадокс, – заметил ей на это озадаченный Стас.
– Ах, – вздохнула она, помахав ресницами. – Если я окажусь разлучницей между тобой и ею, я этого не переживу. Если она меня прогонит, я тем более этого не переживу. Потеряв тебя… Стасик, во мне столько любви, что мне не жить. Вот в чём парадокс-то…
Пришлось успокаивать и её тоже. Он справился.
Полковник Лихачёв назначил Стасу встречу в припортовом кабачке Стокгольма. Стас это его решение отнёс на общеизвестную склонность всех тайных агентов к секретности. Они постоянно виделись на корабле, и никого бы не удивило, болтай они вдвоём хоть в баре, хоть в каюте, хоть прямо на палубе у всех на глазах.
Но с другой стороны, это был лишь второй заход в порт после Гельсингфорса, так отчего не угоститься пивом, стоя на твёрдой земле? И пока пароход пополнял запасы угля, воды и прочего, что там ему, пароходу, требуется, два пассажира, заказав себе пиво и копчёную рыбу и усевшись на стилизованные под пивные бочки табуреты, вели неспешный разговор.
Полковник сразу предупредил, что ждёт откровенности от Стаса, а потому намерен сам быть предельно откровенным. И начал рассказывать о «разработке», в которую он, Стас, попал ещё весной!
– Вы же понимаете, Станислав Фёдорович, мы не можем допускать никаких случайностей, которые осложнили бы жизнь семьи Верховного. Все прочие граждане – пожалуйста: сами выпутывайтесь, если угодили на крючок жулика, пустили в дом воришку или доверились ловеласу. Но к семье Верховного мы не подпустим жулика, воришку или ловеласа! Поэтому весь круг детей, с которыми общалась Марина Антоновна с самого своего рождения, формировался нами. Это старая, отработанная ещё при подборе пажей в дома немецких курфюрстов, средневековая система.
– И вы по каким-то причинам заинтересовались мной, – улыбнувшись, покивал ему Стас.
– Пажей подбирали в знатных семьях, по инициативе самих родителей или по рекомендации придворных.
– И кто в моём случае?..
– Разумеется, ваш отчим.
– Анджей Януарьевич?! Ну конечно.
– Мы провели стандартную процедуру. Негласно познакомились с вами… Весь ваш курс заполнял анкеты с вопросами, а потом были собеседования…
– Ничего не помню…
– …А делалось это лишь ради вас. Мы изучили вас вдоль и поперёк. Я сам встречался с вами; у вас была психика ребёнка.
Стас, припоминая далёкое детство, ухмыльнулся:
– Если бы вы тогда познакомили меня и Марину, то она никак, ни за что не заинтересовалась бы мною. Она для своего возраста очень развитая девочка. Умная, самостоятельная. Даже слишком.
– Девочки развиваются быстрее мальчиков, а при том воспитании и образовании, которые получала она, тем более. Да… И я вас, простите, забраковал.
– И правильно сделали, Виталий Иванович. – Стас со вкусом выпил пива; Лихачёв внимательно смотрел на него.