Зона
Шрифт:
Холод и тьма за окном. Избу обступили сугробы. Ни звука, ни шороха, выпил и жди. А сколько ждать – неизвестно. Если бы собаки залаяли или лампа погасла… Тогда можно снова налить…
Так он и засыпает – портупея, диагоналевая гимнастерка, сапоги… И лампочка горит до самого утра…
А утром я снова иду мимо оскверненного плаца к воротам. Резко вскидываю ладонь к фуражке. Потом вяло роняю ее и голосом, дрогнувшим от нежного Чувства, спрашиваю:
– Как ночь, дядя Леня?..
Когда-то я был перспективным армейским
– Ты парень образованный, – сказал комиссар, – Мог бы на сержанта выучиться. В ракетные части попасть… А охрану идут, кому уж терять нечего…
– Мне как раз нечего терять.
Комиссар взглянул на меня с подозрением:
– В каком это смысле?
– Из университета выгнали, с женой развелся…
Мне хотелось быть откровенным и простым. Доводы не убедили комиссара.
– Может, ты чего-нибудь это самое… Чего-нибудь слямзил? И смыться норовишь?
– Да, – говорю, – у нищего – жестянку с медяками.
– Не понял, – вздрогнул комиссар.
– Это так, вроде шутки.
– Что в ней смешного?
– Ничего, – говорю, – извините.
– Слушай, парень! Я тебе по-дружески скажу, ВОХРА – это ад!
Тогда я ответил, что ад – это мы сами. Просто этого не замечаем.
– А по-моему, – сказал комиссар, – ты чересчур умничаешь.
Отчаявшись разобраться, комиссар начал заполнять мои документы.
Через месяц я оказался в школе надзорсостава под Ропчей. А еще через месяц инспектор рукопашного боя Торопцев, прощаясь, говорил:
– Запомни, можно спастись от ножа. Можно блокировать топор. Можно отобрать пистолет. Можно все! Но если можно убежать – беги! Беги, сынок, и не оглядывайся…
В моем кармане лежала инструкция. Четвертый пункт гласил:
"Если надзиратель в безвыходном положении, он дает команду часовому – «СТРЕЛЯЙТЕ В НАПРАВЛЕНИИ МЕНЯ…»
Штрафной изолятор, ночь. За стеной, позвякивая наручниками, бродит Анаги. Опер Борташевич говорит мне:
– Конечно, всякое бывает. Люди нервные, эгоцентричны до предела… Например? Раз мне голову на лесоповале хотели отпилить бензопилой "Дружба ".
– И что? – спросил я.
– Ну, что… Бензопилу отобрал и морду набил.
– Ясно.
– С топором была история на пересылке.
– И что? Чем кончилось?
– Отнял топор, дал по роже…
– Понятно.
– Один чифирной меня с ножом прихватывал.
– Нож отобрали и в морду?
Борташевич внимательно посмотрел на меня, затем расстегнул гимнастерку. Я увидел маленький, белый, леденящий душу шрам…
Ночью я спешу из штаба в казарму. И самый короткий путь – через зону. Я шагаю мимо одинаковых бараков, мимо желтых лампочек в проволочных сетках. Я спешу, ощущая
Иногда распахиваются двери бараков. Из натопленного жилья с облаком белого пара выскакивает зек. Он мочится, закуривает, кричит часовому на вышке:
– Але, начальник! Кто из нас в тюрьме? Ты или я?!
Часовой лениво матерится, кутаясь в тулуп…
Из южного барака раздается крик. Я бегу, на ходу расстегивая манжеты. На досках лежит в сапогах рецидивист Купцов, орет и указывает пальцем. По стене движется таракан, черный и блестящий, как гоночная автомашина.
– В чем дело? – спрашиваю я.
– Ой, боюсь, начальник! Кто его знает, что у таракана на уме!..
– А вы шутник, – говорю я, – как зовут?
– Зимой – Кузьмой, а летом Филаретом.
– За что сидите?
– Улицу неверно перешел… С чужим баулом.
– Прости, начальник, – миролюбиво высказывается бугор Агешин, – это юмор такой. Как говорится, дружеский шарж. Давай лучше ужинать…
"Поем, – думаю я, – они ведь такие же люди… А человек от природы… " И так далее…
Ели мясо, зажаренное в бараке на плите. Потом курили. Кто-то взял гитару, сентиментальным голосом напевая:
…Выше голову, милый, я ждать не устану,
Моя совесть чиста, хоть одежда в пыли,
Надо мной раскаленный шатер Казахстана,
Бесконечная степь золотится вдали…
«Милые, в общем-то, люди, – думал я, – хоть и бандиты, разумеется… Но ведь жизнь искалечила, среда заела…»
– Эй, начальник, – сказал бугор Агешин, – знаешь, кого ты ел?
Все засмеялись. Я встал.
– Знаешь, из чего эти самые котлеты?
Я почувствовал, как в моем желудке разрывается бомба.
– Из капитановой жучки… Шустрый такой был песик
…Надо мной раскаленный шатер Казахстана,
Бесконечная степь золотится вдали,
И куда ни пойду, я тебя не застану,
О тебе рассказать не хотят ковыли…
– Вот ты и скажи ему, – говорит Фидель.
– Капитан этого не переживет. У старика, кроме пса, и друзей-то нет. Не могу, ей-богу…
– Ты же боксер. У тебя нервы крепкие.
– Ей-богу, не могу.
– Сказать-то надо все равно.
– Тебе полегче. У тебя с капитаном и дел никаких.
– При чем тут я? Кто съел, тот пусть и говорит.
– Зачем ты напоминаешь?!.. Меня и так выворачивает каждую секунду.
– Он пистолет в кармане носит. Как бы он не это самое… Узнав про такое дело…
– Что и говорить, старик на пределе. Жена не пишет, сын – какой-то гопник… Брошка у него ДРУГ.
– А если телеграмму послать?
– Это не пойдет.
– Все равно сказать придется. А ты человек образованный, умеешь с людьми разговаривать.
– То есть?
– Не зря тебя при штабе держат. Со всеми находишь язык.