Зощенко
Шрифт:
Сказал, чтобы матери и ребенку был сделан в Ленинград вызов. Что деньги на это он даст».
Этим «широким жестом» Зощенко как бы искупал и свои грехи. То есть — если свои грехи я уже не могу искупить, искуплю хотя бы грех сына… Сын Валерий был похож на Зощенко. Особенно — внешне. Унаследовал и кое-что еще. Любил женщин. Но что у отца получалось, скажем, романтично и осталось в восторженных воспоминаниях его возлюбленных — у сына выходило «наперекосяк».
И вот в жизни их семьи появилась… Таська, как вскоре все стали звать ее — с сыночком на руках. Но умиротворения и тем более идиллии это не принесло. Скорее наоборот. Все вокруг говорили вслух, что Таська родила вовсе не от Валеры, сынок ничуть на него не похож, что с отцом ребенка она встречалась в эвакуации, а Валера тут ни при чем. Он был человек хороший, порядочный, но несчастный. В юности, видимо, казалось, что неплохо быть сыном знаменитости — повышенное внимание,
Во всем этом не было, ясное дело, никакой вины внука. Естественно, о тех ссорах не хочет слышать и правнучка. А каково было Зощенко переносить эту драму? Однако при всех бедах он держался достойно. Об этом написала Авдашева.
«В один из осенних дней 1945 года дверь в квартиру открыл мне сам Михаил Михайлович. Я очень смутилась. Война закончилась, а на мне все еще красовалась шинель. Я уже демобилизовалась — погоны спорола, ремень сняла, а вот с шинелью расстаться не удалось. Нет, я не стыдилась своей шинели. Но вы ж понимаете: молодая девушка, хочется выглядеть красивой и привлекательно одетой, а тут… Словом, не успела я войти в комнату Веры Владимировны, как на пороге появился Михаил Михайлович, держа в руках темно-бежевого цвета коверкотовое пальто:
— Примите, Нинель. Я думаю, что оно будет вам в самый раз.
Я ничего сказать не успела — его уже не было в комнате.
Я часто думаю о Михаиле Михайловиче. Что же он был за человек? Что было в нем главным, отличающим его от других людей — пусть даже добрых, не проходящих мимо чужих бед и несчастий?
И, думаю, вот что: видимо, он был человеком, который, когда-то испытав большую обиду, принял на себя невиновную вину за все те несправедливости, что рассеяны по земле. Своим состраданием, участливым отношением к людям он как бы просил прощения за эти несправедливости, за то, что мир устроен не так, как того заслуживает человек».
А жизнь его становилась все труднее. Пришлось даже съехать с этой квартиры. Совершить еще один квартирный обмен. Первый был — когда поменял роскошную квартиру, полученную по «высшей писательской категории» после 1-го Съезда писателей, на более скромную квартиру Веры Кетлинской, нуждаясь в деньгах. А теперь и эту квартирку разменял — ради сына, оказавшегося с женой и ребенком, но без жилья — на комнату для них и квартирку совсем уже убогую, где теперь находится маленький, но замечательный музей. Другие писатели непрерывно улучшали свои жилищные дела. Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях рассказывает, как пришла к Катаеву просить за мужа, и ее поразило, что у Катаева все новое — новая квартира, новая мебель, новая жена! У Зощенко жена была прежняя, а квартиры он менял на все более худшие.
Самого Михаила Зощенко я не видел. Хотя мог бы успеть… Зато я видел его сына. Мы вместе работали в Учебном театре Театрального института на Моховой, я — электриком, он — администратором. Несчастья запечатлелись в нем. Невысокий, в старом костюме, с лицом знаменитого отца, но — навсегда обиженным! Хотя отец помогал ему, как мог. Но сын был грустен и хмур. Такое лицо, впрочем, было в последние годы и у его отца…
ПОСЛЕ ПОБЕДЫ
Казалось, после такой тяжелой войны все должно наладиться — не зря же столько усилий, столько жертв! И все надеялись. Вот — мартовский номер журнала «Ленинград» 1945 года. Впервые после долгого перерыва — Анна Ахматова!
Напечатаны «Севастопольские рассказы» Ильи Бражнина, который, как и Лев Толстой, воевал в Севастополе и поэтому решил так же назвать свои рассказы. Вот рассказ «Ведро». В Севастополь вошли наши бойцы. Девочка несет домой ведро воды. Усталые бойцы просят дать напиться. Ведро пустеет, девочка бежит
Просто, но трогательно. Напечатан отрывок из поэмы Вадима Шефнера «Встречи в пригороде»:
Пейзаж был так войной переиначен, Что в прошлое поверил я с трудом. Здесь мы с Тамарой встретились на даче, Вот здесь был сад… Здесь, кажется, был дом. …Но знали мы: как ни трудны дороги, Мы все возьмем — и долы, и холмы, За все заплатим кровью, но в итоге Все будет так, как порешили мы.И наверное, для того, чтобы как-то повеселить читателя, опубликован рассказ Михаила Зощенко «Фотокарточка». Сюжет рассказа — фотограф снял героя таким страшным, что тот сам себя не узнает. Фотограф недоволен: «Ах, ему еще глядеть нужно! Его же сняли, и он же еще на это глядеть хочет. Капризничает в такое время! Дефекты видит… Нет, я жалею, что я вас так прилично снял. В другой раз я так вас сниму, что вы со стоном на карточку взглянете!» В милиции отказываются наклеивать столь страшный портрет на документ. Фотограф отказывается переснимать… Прелестный, чисто зощенковский «выход из положения»: в результате долгих мытарств герой приходит в такой вид, что становится похож на ту страшную фотографию, фото наклеивают, все улажено! Рассказ, как всегда у Зощенко, с реальным горьким подтекстом — и его самого сумели так замотать, что он уже похож на «бракованную фотографию». Зощенко есть Зощенко — и надо его и ценить за это. Ведь и этот ветхий номер журнала, в котором еще много авторов, весьма тогда авторитетных — сохранился исключительно благодаря ему: кто бы иначе стал его бережно хранить?
…И вот — дождались! Седьмой номер «Ленинграда» посвящен Победе. Торжественный портрет Сталина в орденах на первой странице. Стихотворение Александра Прокофьева — «Великий день». Сразу за ним — статья Ольги Форш «Наши войска в Берлине». Они были с Зощенко друзьями, она написала роман о их молодости, о Доме искусств на Мойке — «Сумасшедший корабль». Популярен и всеми читаем был ее исторический роман «Одеты камнем», получивший Сталинскую премию. И вот ее статья — «Наши войска в Берлине» — чувствуется общая радость, надежда, что отпразднуем победу — и замечательно заживем! Вот — очерк Аграненко «Комендант Штольцмюнде», о том, как советский комендант гуманно обращается с жителями немецкого городка.
А вот и Зощенко! Рассказик «Хорошая игра». Дети в день 1 мая следят за прохожими, чтобы с ними не случилось ничего плохого.
«Дяденька, дяденька, гляди, у тебя тесемки висят. Сапог расшнуровался!» — «Ребята. А ведь вы это здорово придумали. Ведь это отличная игра — делать только хорошие и, как вы говорите, исторические дела в день Первого мая… Но только, между нами говоря — ведь это надо каждый день так поступать, а не только в день Первого мая!»
Жизнь восстанавливалась, ремонтировались дома… Я, приехавший ребенком в Ленинрад в сорок пятом, отчетливо помню, как быстро поднимался разбомбленный дом на углу улицы Гоголя и Кирпичного переулка. Возвращались из эвакуации деятели искусства, писатели. Восстанавливался «культурный слой».
Важным центром литературной жизни оказалась Книжная лавка писателей на Невском, возле Аничкова моста.
Директором лавки был тогда энергичный Геннадий Моисеевич Рахлин.
По свидетельству Исайи Берлина, английского слависта, специалиста по России, в 1945-м посетившего Ленинград (где, к слову, в детстве прожил около четырех лет), — это был «невысокого роста, худой, веселый, лысеющий рыжеволосый еврей. Шумный, проницательный и умный. Безмерно и даже демонстративно вежливый и, вероятно, самый прекрасно информированный, начитанный и предприимчивый продавец книг в Советском Союзе… Он вел себя как главный ленинградский Фигаро: доставал театральные билеты, организовывал лекции, устраивал ежемесячные литературные ужины, снабжал информацией, рассеивал слухи, и вообще выполнял бесчисленные мелкие работы, что делало жизнь вокруг интересной и приятной. Завсегдатаи его магазина чувствовали себя там как в своеобразном клубе… в книжной лавке можно было неторопливо листать книги, беседовать с коллегами и самим директором (чем не книжная лавка Смирдина? — В. П.)… Михаил Зощенко облюбовал для себя кресло в углу магазина. Сюда заходили, будучи в Ленинграде, Галина Уланова, Арам Хачатурян, Дмитрий Шостакович. По словам Рахлина, он играл “в козла” с самим Попковым — главой ленинградской партийной организации. И как-то пил в Москве у Ворошилова. С гордостью называл среди клиентов наркома иностранных дел Молотова и самого Берию…»