Зуи
Шрифт:
Зуи еще с минуту неотрывно смотрел на рыбку. Потом, повинуясь внезапному, но, как видно, непобедимому капризу, растянулся на ковре лицом вверх.
– В том, что прислал Лесаж, мне предлагают играть некоего Рика Чалмерса,- сказал он, закидывая ногу на ногу.- Могу поклясться, что это салонная комедия образца тысяча девятьсот двадцать восьмого года, готовенькая как на заказ по каталогу Френча. Разве что роскошно осовремененная болтовней о комплексах, подавленных желаниях и сублимации, и все это на жаргоне, который автор перенял у своего психоаналитика.
Фрэнни смотрела на Зуи, точнее на то, что ей было видно. С того места, где она сидела, были видны только подошвы и каблуки его ботинок.
– Ну, а то, что написал Дик?
– спросила она.- Ты уже читал?
–
– Правда? Значит, это так здорово?
– Я не говорил - здорово, я сказал - смело. Давай на этом, брат, и помиримся. Наутро после выпуска в эфир все на телевидении будут бегать и хлопать друг друга по плечам, довольные до потери сознания. Лесаж. Хесс. Пом рой. Заказчики. Вся смелая команда. А начнется это уже сегодня. Если уже не началось. Хесс войдет в кабинет Ле-сажа и скажет: "Мистер Лесаж, сэр, есть у меня новый сце нарий про чувствительного молодого дежурного из метро, от него так и разит смелостью и первозданной чистотой. А насколько мне известно, сэр, после Нежных и Душещипательных сценариев вы больше всего любите сценарии, пол ные Смелости и Чистоты. А в этом сценарии, честное слово, от Чистоты и Смелости просто не продохнешь. Он весь набит слезливыми и слюнявыми типами. В нужных местах и жестокости хватает. И как раз тогда, когда душевно тонкий дежурный из метро совсем запутался в своих моральных проблемах и его вера в человечество и в Маленьких людей рушится, из школы прибегает его девятилетняя племянница и выдает ему порцию славной, доморощенной шовинистической философии, которая перекочевала к нам из про-, шлого прямиком от выросшей в глуши жены Эндрю Джексона. Бьет без промаха, сэр! Он такой приземленный, такой простенький, такой высосанный из пальца и притом достаточно привычный и заурядный, что наши жадные, издерганные, невежественные заказчики непременно его поймут и полюбят".
Зуи вдруг резко приподнялся и уселся на ковре.
– Я только что из ванны, весь в поту, как свинья,- пояснил он. Он встал и исподволь, словно против воли, бросил взгляд в сторону Фрэнни. Он совсем было отвел глаза, но вместо этого стал внимательно в нее вглядываться. Опустив голову, она смотрела на Блумберга, который лежал у нее на коленях, и продолжала его гладить. Но что-то переменилось.
– Ага,- сказал Зуи и подошел к дивану, явно напрашиваясь на скандал.Леди шевелит губками. Настал час Молитвы.
Фрэнни не поднимала глаз.
– На кой черт тебе это понадобилось?
– спросил он.- Спасаешься от моего нехристианского отношения к художественному ширпотребу?
Фрэнни подняла глаза и закивала головой, моргая. Она улыбнулась брату. Губы у нее и вправду безостановочно двигались.
– И ты мне не улыбайся, пожалуйста,- сказал Зуи спокойным голосом и отошел от дивана.- Симор вечно мне улыбался. Этот проклятый дом кишит улыбчатыми людьми.-.Он мимоходом, почти не глядя, ткнул большим пальцем в какую-то книжку, наводя порядок на книжной полке, и прошел дальше. Подошел к среднему окну, отделенному широким подоконником от столика из вишневого дерева, за которым миссис Гласс просматривала счета и писала письма. Он стоял спиной к Фрэнни и смотрел в окно с сигарой в зубах, засунув руки в карманы.
– А ты знаешь, что мне, возможно, придется ехать на съемки во Францию нынче летом?
– спросил он с раздражением.- Я тебе говорил?
Фрэнни с интересом посмотрела на его спину.
– Нет, не говорил!
– сказала она.- Ты не-шутишь? А какая картина?
Зуи, глядя на посыпанную гравием крышу школы напротив, сказал:
– А, это длинная история. Тут возник какой-то хмырь из Франции, он слышал набор пластинок, которые я записал с Филиппом. Я с ним завтракал недели две назад. Настоящий шноррер, но в общем симпатичный, и явно он у них там как раз сейчас в большом ходу.
Он поставил ногу на подоконник.
– Ничего определенного - с этими ребятами никогда точно не договоришься, но я, по-моему, почти вбил ему в голову мысль - снять фильм по
– Да-да! Ой_^как здорово, Зуи! А если ты поедешь, то когда, по-твоему?
– Это н е здорово. Вот в чем загвоздка. Я бы с удовольствием снялся. Ей-богу, с удовольствием. Но мне адски не хочется уезжать из Нью-Йорка. Если уж хочешь знать, я терпеть не могу так называемых "творческих людей", которые разъезжают разными там пароходами. Мне наплевать, по каким причинам. Я здесь р_о_д_и_л_с_я. Я здесь в школу ходил. Меня тут м_а_ш_и_н_а с_б_и_л_а - дважды, и оба раза на той же треклятой у_л_и_ц_е. И нечего мне делать на съемках в этой Европе, прости господи.
Фрэнни задумчиво смотрела на его спину, обтянутую белой тканью рубашки. Ее губы продолжали все так же неслышно произносить что-то.
– Почему же ты едешь?
– спросила она.- Раз у тебя такие сомнения.
– Почему я еду?
– сказал Зуи не оборачиваясь.- А потому, что мне чертовски надоело вставать по утрам в бешенстве, а по вечерам в бешенстве ложиться спать. Я еду, потому что я сужу каждого несчастного язвенника, который мне встречается. Само по себе это меня не так уж волнует. По крайней мере, когда я сужу, я сужу честно, нутром, и знаю, что расплачусь сполна за каждый вынесенный приговор рано или поздно, так или иначе. Это меня не тревожит. Но есть что-то такое - господи Иисусе,- что-то я такое делаю со всеми людьми, с их нравственными устоями, что мне самому это уже видеть невмоготу. Я тебе точно скажу, что и_м_е_н_н_о я делаю. Из-за меня все они, все до одного, вдруг чувствуют, что вовсе ни к чему делать свое дело по-настоящему хорошо, и каждый норовит выдать такую работу, чтобы все, кого он знает,- критики, заказчики, публика, даже учительница его детишек,считали бы ее хорошей. Вот что я творю. Хуже некуда.
Он нахмурился, глядя на школьную крышу, потом кончиками пальцев стряхнул несколько капель пота со лба.
Услышав, что Фрэнни что-то сказала, он резко повернулся к ней.
– Что?
– сказал он.- Не слышу.
– Ничего. Я сказала "О господи".
– Почему "О господи"?
– сердито спросил Зуи.
– Ни-по-че-му. Пожалуйста, не накидывайся на меня. Я просто думала, и больше ничего. Если бы ты только видел меня в субботу. Ты говоришь, что подорвал чьи-то нравственные устои! А я вконец испортила Лейну целый день. Мало того, что я хлопалась в обмороки чуть ли не ежечасно, я же ведь и ехала в такую даль ради милого, дружеского, нормального, веселого и р_а_д_о_с_т_н_о_г_о футбольного матча, но стоило ему только рот раскрыть, как я на него набрасывалась, или просто перечила, или - ну, не знаю - в общем, все портила.
Фрэнни покачала головой. Она все еще машинально гладила Блумберга. Казалось, она смотрит в одну точку - на рояль.
– Я не могла хоть разок удержаться, не вылезать со своим мнением,сказала она.- Это был чистый ужас. Чуть ли не с первой секунды, как он встретил меня на вокзале, я начала придираться, придираться, придираться ко всем его взглядам, ко всем оценкам - ну абсолютно ко всему. То есть к каждому слову. Он написал какое-то безобидное, школьное, пробирочное сочинение о Флобере, он так им гордился, так хотел, чтобы я его прочла, а мне показалось, что его слова звучат как-то покровительственно, знаешь, как студенты делают вид, что на английской кафедре они уже свои люди, и я ничего лучше не придумала, чем...
Она замолчала. Потом снова покачала головой, и Зуи, стоя к ней вполоборота, прищурился, внимательно ее рассматривая. Теперь она еще больше походила на больного после операции, она была даже бледнее, чем утром.
– Просто чудо, что он меня не пристрелил,- сказала она.- Я бы его от всей души поздравила.
Это ты мне рассказывала вчера вечером. Мне не нужны несвежие воспоминания с самого утра, брат,- сказал Зуи и снова отвернулся к окну.Во-первых, ты бьешь мимо цели - начинаешь ругать разные вещи и людей, а надо бы начать с самой себя. Мы оба такие. Я точно так же говорю о своем телевидении, черт побери, сам знаю. Но это н_е_в_е_р_н_о. Все дело в н_а_с с_а_м_и_х. Я тебе уже не раз говорил. Почему ты этого никак в толк не возьмешь?