Зумана
Шрифт:
"Светлые боги… не дайте мне опоздать! — думал он, стискивая пальцы. — Я должен найти мальчишку как можно скорей!"
Легко сказать…
Да, он чувствовал принца, но их разделяли долгие дни пути… Впрочем, теперь тонкая нить связи стала достаточно прочной, чтобы Шуту не приходилось даже закрывать глаза, если он хотел почувствовать, где находится ребенок. Эта нить звала и вела его на север, точно стрелка того компаса, какой он видел на «Вилерне». На север… к Золотой, и дальше.
Почему-то все дальше и дальше…
— Герна! — воскликнул Шут, изрядно напугав всех обитателей фургона. — Они увозят его в Герну! Ах демоны клятые! Это еще недели пути!
Чижик
— Дурень! — сердито сказала она сыну. — Этот парень — видящий… — и обернулась к Шуту с искренней заботой в глазах: — Кого ты ищешь, Зумана? Скажи, а ну, как мы слышали чего? У таких бродяг, вроде нас, ты ведь знаешь, всегда куча сплетен в запасе.
Как и всякая немолодая женщина, супруга Марка обладала той истинной мудростью, которая порой бывает сродни Дару… Шут сглотнул, опустил голову, зажмурившись.
Нет! Как бы ни были добры эти люди, ни к чему им знать лишнего…
— Простите, — прошептал он и выскочил из фургона в смятении и тревоге.
На морозе сразу стало легче. Холод отрезвил и вернул способность контролировать чувства. Шут и сам не знал, какие демоны лишили его душевного равновесия. Все сказалось — и дурные вести о Руальде, и осознание, что мальчишка опять стал еще дальше… Бесконечные поиски… усталость…
— Держись, Руальд… — прошептал он в темноту. — Держись! Кончатся эти злые времена. Обязательно кончатся… — и, возрождая прерванную связь, Шут вновь, как когда-то, потянулся к своему дорогому королю. Распахнул сердце… — Я с тобой. Слышишь?! Я с тобой!
Он стоял под густым темным небом, распахнув руки и запрокинув голову. На лицо опускались снежинки, таяли блестящими дорожками слез, но Шут не чувствовал их прикосновения — дух его был далеко…
Он пришел в себя от того, что дверца фургона негромко скрипнула, и еле различимые звуки невесомых шагов вспугнули ночную тишину. Они становились все ближе… а потом на плечи Шут лег теплый плащ.
— Патрик… пойдем назад. Пойдем, слышишь? — тонкие осторожные пальцы взяли его за руку. — Здесь слишком холодно, ты остудишься…
— Моя королева… — ее прикосновение было чудом… невозможным чудом. Шут отчаянно зажмурился, пытаясь овладеть своим дыханием, которое вдруг стало таким частым и горячим. Но когда обернулся к ней, то все равно не смог утаить улыбки. Той самой глупой улыбки, что всякий раз неудержимо растягивала его губы, когда рядом оказывалась Элея…
И пускай!
Отгоняя прочь все печальные мысли, Шут ласково накрыл ее ладонь второй рукой и поднес к губам — шершавую от ветра, лишенную золотых перстней и кружевных манжет — но такую драгоценную… Приник к тонкой нежной коже так, словно тепло ее было единственным в мире спасительным источником.
"Моя королева…"
Один поцелуй — в самую середину, туда, где сходятся все линии.
И другой — у тонкого запястья…
И на каждый кончик дрожащих пальцев…
Он не мог остановиться.
Он знал — еще миг и жар, который безумно вспыхнул внутри, вырвется наружу. Еще миг — и все зайдет слишком далеко…
— Пат… — она смотрела на него так… так, что у Шута мутилось в голове. — Патрик… — в этих глазах не было гнева, не было изумления или насмешки. Только ясный звездный свет… трогательная детская беззащитность… Только испуг и… и…
Нет!
"Нет! — сердце сбилось с ритма и замерло. — Это невозможно… Я ведь шут… я просто безродный паяц… а она королева… — мысли были подобны ударам штормовой волны, они накатывали
Она любила, любила его, беспомощного чудака, нищего и бездомного.
"Боги, что же я творю?!"
Нет…
Глупо давать себе надежду, которая едва ли воплотится хоть когда-нибудь. Ведь как бы ни было глубоко чувство Элеи, оно ничего не меняло…
Шут просто не имел права на ее любовь.
Кто она — и кто он…
"Нет… — сказал он себе, давя подступившие к глазам слезы. — Нет! Ничего не было… Не было…"
Шут до крови закусил губу и выпустил ее ладонь из своей.
Морозная тишина звенела в ушах громче любых колоколов. Он не знал, просто не знал, что теперь делать и говорить. После такого… Еще хуже, чем тогда, на троне Руальда…
"Только не бросай меня!.. Не оттолкни меня, моя королева…" — Шут смотрел на нее с мольбой, всем сердцем жаждал лишь одного — прощения…
— Идем, Патрик… — Элея со вздохом взяла его под локоть и направила к фургону. — Все беспокоятся о тебе.
3
Проснулся Шут поздно. Солнце вовсю светило сквозь затянутое промасленной кожей оконце, повозка весело подпрыгивала на дорожных ухабах, а ее обитатели и гости были увлечены общением друг с другом. Из одного угла доносились приглушенные голоса женщин, Элея и жена Марка обсуждали какие-то темы, которые могут быть понятны только им. С другой стороны слышалась веселая возня мальчишек. Приоткрыв глаза, Шут увидел, что оба брата пытаются сделать то, в чем не преуспел он сам — поставить Хиргу вверх ногами. Кайзы не было видно, он наверняка сидел рядом с хозяином фургона и с интересом слушал какую-нибудь байку, каких артисты знают без счету. Шут уже давно понял, что шаман только притворяется равнодушным, а на самом деле такой же любознательный, как и все.
"Господи… — подумал он, возвращаясь мыслями ко вчерашнему вечеру. — Как же нам теперь жить? Моя королева… Ты здесь, рядом со мной… И так бесконечно далека… — он вспомнил, как неистово рвалось наружу это пламя, и чего ему стоило не выпустить его. — Ах, я дурак, дурак… Надо было все-таки поцеловать тебя вчера. Уж и не знаю почему, да только кажется мне, ты простила бы своему шуту эту дерзость…"
Он не знал, выпадет ли еще хоть когда-нибудь такая возможность — сорвать поцелуй с губ любимой. Марк обещал довезти их до крупного городишки с хмурым названием Воронов Камень. Там Шут намеревался отыскать для Элеи карету понадежней и отправить ее на пару с Хиргой в Золотую. А сам он имел планы украсть хорошего коня и вместе с Кайзой рвануть прямиком на север — к Герне. Шаман так ни в какую и не соглашался возвратиться в Дерги, и Шут не мог сказать, будто его это огорчило. Степной колдун, в отличие от Элеи, не был ни слабым, ни беззащитным. Если уж на то пошло, Шут знал — этот человек себя в обиду не даст, да еще своего непутевого ученика прикроет от опасности.