Зверь лютый. Книга 24. Гоньба

Зверь лютый

Книга 24. «Гоньба»

Часть 93. «И в каждом пропеллере дышит…»

У меня на Дятловых горах — дурдом с осетинским акцентом. Придумайте рифму к слову «гребля». Придумали? — Вот именно это и происходит: джигиты с алдарами —

вгрёбывают. Мой главный флотоводец — Отсендинный Дик — рвёт волосы. И не только на голове. И не только у себя.

Бабы собираются на Гребешок рядами и шеренгами и млеют — гребцы полуголыми тренируются. Домна полотенце каждый час мочит. Пока, говорит, всем ума по мордасам вложишь, а оно уже сухое. Готовит гостинцев в дорогу.

Последние дни перед выходом зятя в «дальнюю дорогу домой». Не «в дюны», а в горы. Тоже далеко.

Алдар Урдур — зять мой свеже-сделанный — на ходу засыпает. Сестрица Марьяша дорвалась. До своего, законного. Достаёт из рукава платья «китайского безопасника для гарема» — нефритовую фигурку льва-собаки с закрытыми глазами и опущенными ушами, и, довольно ухмыляясь, хвастает перед бабами:

— Я этого пёсика завсегда с собой ношу. На всякий случай. Мой-то… а вдруг? По десяти раз на день доставать приходиться.

И жалуется. Со томным выражением лица:

— Уж совсем замучил меня, бедную. Бешеный…

Привирает сестрица. Раз в несколько. На прямой вопрос:

— Так зачем же ты «охранителя» у себя держишь? Отдала бы мужу. Может он где-нибудь на стороне… случай сыскал. И был бы к тебе… поспокойнее.

пугается, злится:

— Вот ещё! А ежели он где-нибудь… ишака себе найдёт? Или, там… вер-блудницу молоденькую? Нет уж! Потерплю-пострадаю.

У её нежданного мужа, Урдура, и вправду, глаза постоянно закрываются. Как у Вия: «поднимите мне веки». Того тоже, видать, ведьмочки затрахали.

Отчим мой — Аким Янович, извините за выражение, Рябина, в смысле — дерево, совсем распоясался:

— Дай огнемёт! Дай огнемёт!

Дед, блин! Куда тебе такое в дорогу?!

«Женская грудь сродни детской железной дороге — предназначалась для ребёнка, а играет папа».

Ну нет у меня железной дороги! И грудей нет! И огнемёта не дам! Не на войну же!

Свадебный поезд — пара новеньких ушкуев — молодых до дома довезти. Ушкуи, вернее всего, там, у Дарьяла и останутся. Там, где «даром яют». Может, продадут кому из купцов проходящих. Комплектация корабликов — по минимуму, не хочу свои новизны в чужие руки отдавать.

Инструкции, подарки, товары, люди, варианты…

— Блюдов! Блюдов золотых! Два ста!

— Окстись Аким Янович! Там и десятка много. Посмотри сперва — как торг пойдёт.

— Я — не на торг! Я — на подношения!

— Тем более. Подарки должны быть дорогие, редкие. А если ты каждому алдару по расписной деревянной тарелке подаришь — какая уж тут редкость.

Перед уходом Акима возник странный вопрос.

О гос. символике.

— Слышь, Ваня. Я туды иду… как кто?

— Не понял. Как Аким Янович Рябина.

— Не, я не про то. Ежели я — Аким Рябина — пошёл девку свою замуж выдать, зятево майно пощупать, родню евоную глянуть — тады одно. А ежели я — голова Посольского приказа — иду по воле государя свого Воеводы Всеволжского с ихним царём разговоры разговаривать — тады другое. Я вот… «голос» твой или так, девку присмотреть?

Аким — служилый боярин. В отличие от многих наследственных, нутром чует разницу между своим, личным и казённым, даденным. Пытаясь уяснить для себя самого свой статус, уточняет детали:

— Яссы идут в бой под своими хоругвями. Ну… у каждого рода — своё знамя. Как у нас — листок рябиновый. А общего, для всего народа — нету. А у нас-то… Сам говорил: роды — худо, надо один народ делать. Так я и спрашиваю: я от рода нашего иду или от всего народа? А ежели от всего народа, то и тамга должна быть. Такая… особенная.

Логично.

Последовательность упрощённо выглядит так.

Есть семья. Которая клеймит свой скот, чтобы отличать его от других скотов. Семья растёт, превращается в род. Который продолжает использовать то же клеймо. Часто — с модификациями.

У рюриковичей, например, у каждого князя — свой вариант «атакующего сокола». Сходно у европейцев: младшим сыновьям в гербы добавляют определённые элементы.

Род крепчает, подминает под себя соседей, превращается в правящий. Его тавро становится государственным символом. Так лилия — символ Франции при Бурбонах. Или золотые пчёлы — при Бонапартах.

Мы вполне можем следовать этой традиции: лист рябиновый — символ и владетеля, и государства Всеволжского.

Можем. Но не надо.

Я старательно разрушаю родовые и этнические связи. «Нет ни эллина, ни иудея» — есть «стрелочник». Мы не подминаем соседние роды и племена — мы их «рассыпаем». «Атомизируем» до «индивидуя».

Нельзя и самому подавать дурной пример. Люди скажут: мы тоже хотим. Сохранить свою родовую символику. Тебе можно — а нам? «Рябиновый лист» станет «первым среди равных». Мне формирование родового общества — противопоказано. Не надо — «родычаться», надо — «народничать».

Другое: я начинаю «отделять свой карман от государственного». Только-только начинаю. Но люди в погостах служат не мне, Ивану Акимычу Рябине, а Воеводе Всеволжскому. Должности, «делу», а не лицу.

Это видно, например, при моих отлучках. Система приказов продолжает функционировать, решения принимает совет. При конфликтах — трио: Агафья, Чарджи, Николай. Не вот эти конкретные люди, а главы наиболее важных приказов.

Выделение Дворцового приказа (разделение «моя опричнина — Всеволжская земщина»), формирование нормативной общегосударственной базы, рост бюрократии, чино-, а не родо- почитание, способствуют осознанию людьми их общенародной принадлежности. Не — личной холопнутости.