Звезда козодоя
Шрифт:
— Повторяю. Сегодня третий день вашей тяжбы, неужели нельзя прийти к решению, наконец?
— Нет, нет, самая острая шляпка…
Словом, конца этому не было. Горный кот как взревет:
— Молчать! Надоели! Сейчас разберемся. Тихо, я сказал!
Конюх взмахнул кнутом, желуди приумолкли. Горный кот шепнул Итиро:
— Вот такие дела. Что прикажете делать?
Итиро рассмеялся.
— А давайте скажем им так. Лучшим желудем будет тот, кто самый глупый, самый некрасивый и самый вздорный. Я такую штуку как-то раз слышал на проповеди…
Горный кот радостно закивал,
— Суд принял решение! Тишина! Отныне самым главным будет считаться самый глупый, самый невзрачный, самый вздорный желудь с треснутой шляпкой.
Желуди так и оторопели. Замерли на месте, никто и рта не раскроет.
Горный кот скинул атласную мантию, стер пот со лба и пожал руку Итиро. Конюх на радостях тоже раз пять посвистел в воздухе своим кнутом.
— Премного благодарю, — сказал Горный кот. — Такую сложную тяжбу за полторы минуты разрешили. Прошу быть у нас Почетным председателем. Не соизволите ли и впредь приходить сюда всякий раз, когда мы пошлем вам открытку? Разумеется, я щедро отблагодарю вас за труды.
— Да я и так согласен! И никакой благодарности мне не надо.
— Нет-нет, возьмите хоть что-нибудь. Это дело чести. А если мы будем писать так: «Уважаемому господину Итиро Канэта. Повестка на суд»? Не возражаете?
— Да не все ли равно, — ухмыльнулся Итиро.
Горный кот поразмыслил еще, потеребил ус, сверкнул глазами, и, наконец, решился:
— Пожалуй, позволю себе добавить следующее: «Вам надлежит завтра явиться в суд по срочному делу». Что скажете?
Итиро рассмеялся и ответил.
— Да нет, это как-то уж чересчур, пожалуй. Эту фразу писать не надо.
Горный кот задумался, будто не зная, что и сказать, с сожалением покрутил усы, опустил глаза и с печальным вздохом добавил.
— Ну, хорошо. Оставим текст таким, как был. Что же до платы за труды… Скажите, что вам больше по душе — один сё [6] золотых желудей или голова соленой кеты?
6
Сё — мера емкости, равная 1,8 литра.
— Мне больше нравятся золотые желуди.
Горный кот сделал знак конюху, явно довольный тем, что Итиро не предпочел соленую кету.
— Быстренько набери один сё желудей. Если не хватит золотых, добавь позолоченных. Да пошевеливайся!
Конюх нагреб желудей, ссыпал их в мерку.
— Ровно один сё! — крикнул он.
Накидка горного кота затрепетала на ветру. Кот потянулся, прикрыл глаза и с ленивым зевком сказал.
— Приготовь-ка мою повозку.
И тотчас же явилась повозка, сделанная из огромного белого гриба. В повозку была впряжена мышастая лошадь весьма диковинного вида.
— Доставим тебя до дома, — сказал Горный кот.
Они с Итиро забрались в повозку, а конюх еще засунул туда полную желудей мерку. Засвистел кнут. Раздался грохот.
Повозка взвилась в воздух. Деревья и кусты закачались, стали призрачными,
Пока они летели, желуди теряли свой золотой блеск. И через несколько мгновений, когда повозка коснулась земли, в мерке уже лежали самые обычные желуди. Золотая накидка Горного кота, и конюх, и повозка из гриба в мгновенье ока растаяли в воздухе, и Итиро оказался перед крыльцом собственного дома, и в руках у него была полная мерка коричневых желудей.
Больше Итиро посланий от Горного кота не получал. Иногда он даже жалел, что не согласился на формулировку: «По срочному делу надлежит явиться в суд».
ВОЛЧИЙ ЛЕС, ЛЕС БАМБУКОВОЙ КОРЗИНЫ И ВОРОВСКОЙ ЛЕС
К северу от пастбища Коиваи находятся целых четыре сосновых бора. Сосны там черные-пречерные. Самый южный именуется «Оиномори» — «Волчий лес», еще один — «Дзарумори» — «Лес бамбуковой корзины», за ним следует «Куросакамори» — «Бор на Черном холме» и, наконец, самый северный бор — «Нусутомори» — «Воровской лес».
Когда выросли эти леса, и отчего у них такие причудливые названия, знаю лишь я, да огромная скала, что стоит посреди Куросакамори. Она-то и поведала мне эту историю.
Когда-то, давным-давно, вулкан на горе Иватэ несколько раз извергал огненную лаву. Всю округу засыпало пеплом. Черная скала рассказывала, что ее тогда как раз выбросило из жерла вулкана, и она рухнула на то самое место, где лежит и поныне.
Когда вулкан успокоился, на полях и холмах стали прорастать травы, с колосками, и без колосков, пока не покрыли всю землю, потом зазеленели дубы и сосны. Так и появились четыре бора. В то время у них еще не было названий, каждый бор был сам по себе, а про соседей и ведать не ведал. Как-то раз в осенний день, прохладный и прозрачный, как вода, ветер шелестел сухой листвой дубов, а по серебряному венцу горы Иватэ бежали четкие черные тени облаков.
Четверо крестьян в накидках из коры смоковницы, крепко прижимая к себе топорики, кирки и мотыги, а также кое-какое оружие, которое всегда сгодится в горах и на равнине, перевалили через гребень кремниевой горы, а затем широким шагом вышли на небольшую равнину, зажатую между четырьмя борами. Тут они обнажили свои большие тесаки.
Шедший впереди указал на окрестные горы, черно-белые, как картинки в волшебном фонаре:
— Что скажете? Похоже, неплохое местечко. Для поля подходящее, и лес рядом, и вода чистая. Да и солнца полно. Решено, остановимся здесь!
На это другой крестьянин заметил:
— Только годится ли почва? — Он сел на корточки, выдернул стебель мисканта, землю с корней стряхнул на ладонь, помял пальцами, лизнул языком и заключил:
— Ну что ж… Не сказать, что превосходна, но и не дурна.
Третий крестьянин огляделся вокруг с таким видом, будто вернулся в родные края, и сказал.
— Ну, стало быть, здесь и останемся?
— На том и порешим, — кивнул четвертый, который до этого и рта не раскрыл.
Все возликовали, сбросили со спины поклажу, обернулись назад и громко закричали.