Звезда козодоя

Кэндзи Миядзава

— Это серьезная бумага! С ней можно доехать до самых небес. И не только до небес, это пропуск, с которым можно свободно перемещаться где угодно. При наличии такой бумаги можно ехать куда угодно даже по железной дороге Серебряной реки несовершенного четвертого измерения. Да, вы, я вижу, важные птицы!

— Ничего не понимаю, — покраснев, ответил Джованни, сложил бумагу и убрал ее в карман.

Смутившись, мальчики вновь уставились в окно, ощущая, как время от времени птицелов бросает на них такие взгляды, будто они и впрямь очень важные особы.

— Скоро прибываем на станцию «Орел», — сказал Кампанелла, сверив карту с тремя маленькими голубоватыми вышками, стоявшими в ряд на том берегу.

По

непонятной причине Джованни вдруг стало очень жалко соседа-птицелова. Припоминая, как он радовался, что поймал «цапель», что аж «запыхался», как оборачивал их в белые тряпки, как краем глаза разглядывал чужой билет, как поспешно расточал им комплименты, Джованни подумал, что отдал бы этому малознакомому птицелову все, что у него есть, даже последний кусок хлеба. Он был готов сам сто лет простоять на берегу сверкающей Серебряной реки и ловить птиц — только, чтобы тот стал счастливей. Джованни больше не мог молчать. «А чего бы вам хотелось больше всего на свете?» — хотел спросить он, но застеснялся, решив, что это будет как-то чересчур неожиданно, заколебался, а когда, повернулся к птицелову, того уже и след простыл. Не было видно и белых котомок на багажной полке. Джованни быстро перевел взор на окно, подумав, что птицелов опять собрался ловить цапель и стоит на берегу, напружинив ноги и всматриваясь в небо, но все, что он увидел, был лишь красивый песок и белые волны мисканта. Ни широкой спины, ни остроконечной шапки птицелова там не было.

— Куда он ушел? — задумчиво произнес Кампанелла.

— И, правда, куда? Где мы с ним еще увидимся? Почему же я не поговорил с ним?

— Я тоже об этом думаю.

— Мне казалось, что он нам мешает. А теперь так совестно!

Такие странные чувства обуревали Джованни впервые, он подумал, что никогда ни с кем о таком не заговаривал.

— Кажется, яблоками пахнет! Неужели оттого, что я только что подумал о яблоке? — сказал Кампанелла, с удивлением оглянувшись по сторонам.

— И, правда, яблоком. А еще дикой розой.

Джованни заозирался, но запах, видимо, проник через окно. Джованни подумал, что раз сейчас осень, то не должно пахнуть розами.

Вдруг они увидели маленького мальчика лет шести с блестящими черными волосами: пуговицы на его пиджачке были расстегнуты, он стоял босиком с испуганным выражением на лице и дрожал. Его держал за руку высокий молодой человек в аккуратном черном костюме. Он держался очень прямо, будто дзельква под порывами ветра.

— Где мы? Как здесь красиво.

Из-за спины молодого человека выглянула миловидная кареглазая девочка лет двенадцати в черном пальто. Уцепившись за его руку, она с интересом смотрела в окно.

— Ну, это Ланкашир. Нет же, это штат Коннектикут! Да нет, мы добрались до неба. А дальше отправимся на Небеса. Посмотрите. Этот знак, знак на потолке. Уже нечего бояться. Нас примет Господь, — сказал девочке молодой человек в черном костюме, светясь от радости.

Однако лоб его почему-то прорезали глубокие морщины, видимо, он очень устал. Улыбнувшись через силу, он усадил мальчика рядом с Джованни.

Потом он указал девочке на сидение рядом с Кампанеллой. Она послушно села и сложила руки на коленях.

— Я еду к старшей сестре! — сказал мальчик, и на его лице появилось странное выражение.

Молодой человек, сидевший напротив смотрителя маяка, ничего не сказал в ответ и грустно посмотрел на влажные кудрявые волосы мальчика. А девочка вдруг прикрыла лицо ладошками и заплакала.

— У папы и сестрички Кикуё еще много дел. Они потом придут к нам. А вот мама тебя так долго ждала. Она все думала о тебе и беспокоилась: какие песенки поет сейчас ее дорогой Тадаси, водит ли хороводы с детьми среди кустов бузины снежным утром. А теперь мы скоро увидим маму.

— Не

надо было садиться на корабль.

— Да ты посмотри вокруг! Какая прекрасная речка! Помнишь, ты все лето из окна глядел на эту белую реку, когда ложился спать, и напевал песенку «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка…» В-о-он где она, твоя звездочка. Так красиво светится.

Девочка вытерла носовым платочком заплаканные глаза и посмотрела в окно. Молодой человек опять заговорил с братом и сестрой тихо-тихо, будто объяснял что-то.

— Для нас все грустное уже позади. Мы путешествуем по таким хорошим местам, направляемся к Господу. Там светло, чудный запах, много чудесных людей. А те, кто вместо нас сели в шлюпки, наверное, спаслись и теперь едут домой к своим мамам и папам, которые ждут их и волнуются. И мы тоже скоро приедем, приободримся и споем что-нибудь веселое.

Юноша погладил мокрые черные волосы мальчугана, и лицо его осветилось улыбкой.

— Откуда вы приехали? Что с вами случилось? — спросил смотритель маяка у молодого человека, будто, наконец, что-то понял.

Молодой человек слегка улыбнулся и начал рассказ:

— Наш пароход затонул, натолкнувшись на айсберг. Отец этих детей два месяца назад уехал на родину по какому-то срочному делу, а мы отправились к нему. Я учусь в университете и служу в их семье гувернером. На двадцатый день пути — сегодня или вчера? — наш корабль напоролся на айсберг, накренился на борт и стал тонуть. Луна светила мутно, а туман был очень густой. Половина шлюпок на левом борту оказалась неисправной, поэтому места для всех не хватило. Корабль стал погружаться в воду, и я закричал: «Пожалуйста, посадите в шлюпку детей!» Люди расступились и стали молиться за них. Однако когда мы добрались до шлюпок, мы увидели, что там полно маленьких детей с родителями, и у меня не хватило мужества оттолкнуть кого-нибудь из них.

Но спасение воспитанников — мой долг, и я попытался пропихнуть их через толпу детей, стоявших перед нами. Но потом решил, что лучше предстать перед Господом, чем спастись за счет чужой жизни. А потом снова подумал, что нужно любым способом спасти их, пусть Бог потом и накажет меня за это. Однако так и не смог… Все во мне перевернулось, когда я видел, как мать, передав своего ребенка в шлюпку, в которой сидели одни дети, как безумная посылала ему поцелуи, а отец стоял рядом, сдерживая слезы. Между тем корабль продолжал тонуть, и я принял окончательное решение — я прижму к себе детей и буду держаться на воде пока хватит сил. Я ждал, пока не затонет корабль. Кто-то бросил спасательный круг, но он пролетел мимо и упал слишком далеко. Я с трудом отломал решетку от палубы, и мы втроем крепко схватились за нее. Вдруг откуда-то донеслась музыка… Люди стали подпевать на разных языках. Потом раздался страшный грохот, мы оказались в воде, и нас стало затягивать в воронку. Я прижал к себе детей, потерял сознание, и вот мы здесь. Мама этих детей умерла два года назад. Я уверен, что те, кто были в шлюпках, спаслись. Ведь на веслах сидели опытные матросы, и они быстро отошли от корабля.

Послышались тихие слова молитвы. Джованни и Кампанелла смутно вспомнили то, что дремало в глубинах их памяти, и глаза их обожгло слезами.

«Это огромное море, называется Тихим океаном. В морях на самом севере, где плавают айсберги, кто-то трудится на маленьких судах, сражаясь с ветрами, холодными течениями и жестокими морозами. Мне так жаль этих людей, и я чувствую себя виноватым перед ними. Что я могу сделать, чтобы они стали счастливыми?» — Джованни приуныл и опустил голову.

— Что такое счастье, никто не знает. Но если вы идете по истинному пути, какие бы испытания вас ни поджидали, любой шаг вверх или вниз приближает вас к настоящему счастью, — сказал смотритель маяка, утешая их.