Звезда над сердцем
Шрифт:
Почти сразу жителям Зембина объявили о том, что всех евреев переселяют в дома вдоль Рабоче-крестьянской улицы по приказу начальника службы безопасности (СД) города Борисова Шенемана. Люди подняли было ропот, не хотели переезжать с насиженных мест, но им тут же объявили, что все, кто не послушается приказа, будет расстрелян.
Переселенцам не дали толком собраться. Гнали по улице пинками, прикладами. Люди бежали, теряя вещи, спотыкаясь и падая. Кричали и плакали дети.
В дома вдоль Рабоче-крестьянской улицы набились
Появилось новое начальство. Глава службы безопасности (СД) города Борисова Шенеман, служащие гестапо Берг и Вальтер, комендант города Борисова Шерер, комендант Зембина Илек, переводчик Люцке, бургомистр Зембина Давид Эгоф, начальник отделения полиции Зембина Василий Харитонович, его заместитель Феофил Кабаков и полицейские из местных жителей: Алексей Рабецкий, Константин Голуб, Григорий Гнот, Константин и Павел Анискевичи, Яков Копыток.
Полицаи ходили по домам, выгоняли на улицу жителей, обыскивали. Если находили то, что понравится, забирали себе. Григорий Гнот заглянул в дом, в углу которого с двумя детьми ютилась Хася Ходасевич.
– Ну-ка, жиды, выворачивайте карманы!
Григорий был сильно пьян, его покачивало. Глаза белые, почти невидящие. И от этого винтовка в руках была ещё страшней. На сбившихся в плотную кучу людей словно смотрело три глаза. Два слепых, залитых алкоголем, и один мелкий, чёрный, хищный, несущий смерть.
– Кому сказал! – Гнот выхватил из кучи старика Шендерова, потащил его за собой во двор. Ветхий дед даже не сопротивлялся, повис на руке полицая и только громко, протяжно вздыхал. Видимо, боялся даже вскрикнуть.
– Гоните деньги, иначе застрелю старого козла! – заорал Гнот.
Швырнул старика на землю, пнул сапогом.
– Даже до трёх считать не буду. Пристрелю и всё тут!
– Нет у нас денег, – подала голос одна из женщин. – Вы же всё уже забрали.
– А вы пошукайте получше! – захохотал Гнот и протянул к женщине трясущиеся лапы. – Или мне самому пошукать?
Ему отдали пук из платков, какой-то одежонки.
– Тряпки? – поморщился полицай. – Зачем мне ваши тряпки?
– Ничего больше нет, – ответил тот же голос.
– Ладно, – смилостивился Григорий. – Давайте хоть это. С паршивой овцы шерсти клок.
Он сгрёб жалкую еврейскую одежонку и пошёл бандитствовать к соседнему дому.
Брат Ремы плакал половину ночи, вздрагивая и прижимаясь к матери. Никак не мог успокоиться. Так его напугал страшный человек с ружьём. Тяжело дышал старик Шендеров. От удара у него что-то оборвалось в груди, и он выдыхал с присвистом. Невестка рукавом вытирала пот со лба старика.
В середине августа 1941-го полицаи отобрали среди жителей гетто восемнадцать мужчин покрепче и приказали выкопать на северной
– Дурачьё! – сплюнул себе под ноги полицай Голуб. – Кому вы нужны? Видите, по полям техника сгоревшая стоит. Будет мешать работать на поле. Надо её убрать.
Евреи немного успокоились, принялись за работу. Вскоре яма была готова. Огромная, почти пятьдесят метров в длину, с земляными ступеньками, спускающимися на самое дно.
Утром 18 августа полицаи Гнот и Голуб ходили вдоль по Рабоче-крестьянской улице с криками:
– Жиды, эй, жиды! Все на выход с документами! Брать с собой документы! Всем собраться у базара! Выходите, выходите!
– Что-то не так, – прошептала Хася, прижимая с себе сына и дочь.
– Бежала бы ты, баба, – синюшными губами произнёс старик Шендеров. – Детей бы спасала.
– Куда бежать? – чуть не плача, спросила Хася. – Кругом они.
– Может, ещё обойдётся, – сказал кто-то. – Проверят документы и домой отпустят.
Голуб с Гнотом выгоняли людей из домов, пинали их, направляя толпу к базару. Вдоль всей улицы стояли другие полицаи и немцы. Неподалёку прохаживались офицеры, переводчик в гражданском пиджаке и бургомистр Зембина Давид Эгоф.
Евреев группами выводили на базарную площадь, ставили на колени. Полицаи шарили по карманам, отбирали документы. Старик Шендеров переступил порог дома и тут же упал, он задыхался, лицо у него совсем посинело.
– Поднимите эту падаль! – крикнул полицай. – Нечего тут валяться.
Кто-то из родственников подхватил старика, помог подняться.
– Пусть Бог примет мою душу, – прошептал Шендеров.
Его тоже заставили стать на колени. Но через минуту старик не выдержал и упал лицом вниз. Голуб подскочил к нему, ткнул винтовкой.
– Готов, – равнодушно заключил он. – Сам подох.
Немцы отобрали двадцать самых сильных мужчин.
– Идите, надо работать! – крикнул переводчик.
И группа потянулась к лесу, а точнее, к яме.
– Что там? Куда их? – завопили бабы.
– Стоять тихо! – рявкнул Гнот. – Сейчас прикладом получите! Стоять, я сказал!
Через несколько минут от леса донеслись выстрелы.
Толпа взревела, люди начали подниматься. Полицаи бросились вперёд, работая кулаками, ногами, прикладами.
– Сидеть! Сидеть!
Отбили ещё одну группу в пятнадцать человек. Отвели к лесу. Выстрелы! И ещё одну! Выстрелы!
Толпа быстро таяла. И вот уже поднимают Хасю с детьми. И ведут к лесу, к страшной яме, заваленной телами. Ставят на краю. Поднимаются винтовки.
Офицеры с переводчиком стоят в стороне, наблюдают. Один фотографирует.
За минуту до смерти, охваченная какой-то безумной надеждой, Хася толкнула дочь и сына к немцам.
– Скажи им, что вы не евреи! Скажи, что у тебя русский отец, значит, вы тоже русские!