Звезда над сердцем
Шрифт:
Анна, задыхаясь от быстрого шага, поспешила к аптеке. На окна дома постаралась не смотреть. Больно было думать, что там, за занавесками, которые сама старательно вышивала, живёт какая-то другая женщина. С другими детьми. Спит на их кровати. И платья хранит в их шкафу.
Вот и аптечное крыльцо. Анна на секунду застыла от ужаса. Ей показалось, что дверь выломана и приоткрыта, но нет. Это просто тень так упала. Замок на месте. Она осторожно, стараясь не скрипнуть, повернула ключ.
Из аптеки знакомо пахнуло смесью лекарств. На спинке стула висел брошенный мужем
– Анна, ты где? – сдавленный шёпот.
Сестра Ривки, Лида Аксельрод, толкает жену провизора в бок, приводит в чувство.
– Там немцы уже по улице шастают, а ты застыла. Бери скорее лекарства!
Анна вздрагивает. Действительно, тут так опасно, а она слёзы льёт. Услышат нынешние обитатели дома или кто-то из полицаев заметит, что замок открыт, поинтересуется. И пропало всё. Надо быстрее.
Анна опустилась на колени за кассой, распахнула заветный шкафчик. Так, самая большая бутылка из тёмного стекла. Вот она. Всё на месте. Дрожащие пальцы сомкнулись на горлышке.
– Быстрее.
– Уже бегу! – Анна сунула бутылку за пазуху, вытерла рукавом слёзы и заторопилась к двери.
Вечер. В заполненной людьми комнате негромкие голоса. Семья сапожника забилась в угол, с ужасом смотрят на Залманзонов. Яков с Абрамом сидят за столом.
– Ты точно решил?
– Да, Яков. Лучше так, чем в яму.
– А в лес?
– В какой лес? Кто нас там ждёт?
Помолчали.
– Прости, если что не так было, – сказал Абрам. – Вот, возьми. Сегодня дали, а нам уже не надо.
Он протянул Якову самое дорогое. Несколько ломтей хлеба.
– Спасибо, – сапожник сжал зубы так, что заходили желваки.
– Если есть что-нибудь там, то встретимся, – попытался улыбнуться Абрам. – Гаси свет. И помолись за нас.
Абрам прикоснулся огрубевшими кончиками пальцев к лежащей на столе скрипке. Хотел на прощание взять её в руки, провести смычком по струнам. Но побоялся, что потом не хватит духа. И решительно оттолкнул в сторону жалко тренькнувший инструмент.
Абрам достал бутылку тёмного стекла, разлил по кружкам, добавил воды. Вздохнул и первым опрокинул в себя получившуюся жидкость. Протянул кружку жене.
Старшие дети выпили молча. Миша захныкал, отворачиваясь, не хотел пить. Мать, сдерживая слёзы, уговаривала его. Наконец Миша сдался, сделал большой глоток, снова захныкал.
– Горько.
– Пей, маленький, пей. Это лекарство. Так надо. Так будет лучше.
Миша, кривя губы, выпил ещё.
Анна уложила детей в углу, укутала одеялом и легла рядом. Абрам, не раздеваясь, устроился с другой стороны. Протянул свою длинную руку и обнял всю семью.
– Мама, мне плохо, –
– Потерпи, – шепотом ответила ему мать. – Сейчас станет хорошо. Надо только немного потерпеть. Всё будет хорошо.
Сёстры
Лида и Рива Аксельроды, Нохим и Гинда Аксельроды
(Борисов, 1941 г.)
– Здравствуйте, тётя Ирина.
Женщина вздрагивает, торопливо переходит на другую сторону улицы.
– Передавайте привет Мишеньке, – хохочет ей вслед Ривка.
Ирина Николаевна, бывшая соседка Аксельродов, вжимает голову в плечи, торопливо переступает ногами, переходя почти на бег. Ривка хмыкает, поправляя на кофточке жёлтую звезду, победно обводит взглядом мигом опустевшую улицу.
– Перестань их дразнить, – вздыхает Лида. – Они просто боятся.
– Я тоже боюсь, – фыркает в ответ Ривка. – Но это же не повод трястись как осиновый лист. Вон та же тётка Ира, сколько она к нам ходила? То сахара попросит, то соли, то яйцо. Половину погреба перетаскала, и всё без возврата. И Мишка этот её толстый. Вечно придёт в лавку, стоит и клянчит карамельки. А теперь что? Вместо благодарности – голову в плечи и бежать?
– Рива, время такое, – Лида с упрёком смотрит на сестру. – Ты же знаешь, что немцы указ выпустили, помнишь? «При встрече с жидом переходить на другую сторону улицы, поклоны запрещаются, обмен вещей также», а за нарушение – расстрел».
– Да помню я! – огрызается Ривка.
– Так если помнишь, чего пристаёшь к людям?
– Обидно мне, Лида! – отзывается сестра. – Столько лет жили вместе. И при царе, и при Советах. Бывало, что по пьянке кто-то обзовёт жидом или в морду даст. Так и наши в ответ в морду давали. Тот же Бома Кац ни одной драки не пропускал.
– И последнюю тоже не пропустил. Не с тем драться полез.
– Вот и я про это. Столько лет жили вместе. Соседи, друзья. А теперь пришли немцы – и всех как подменили. Попрятались, глаза закрыли. А некоторые, как тот же полицай, из-за которого Бому расстреляли, побежали служить новой власти.
– Не все поменялись. Не все, Ривка. Ты про Марию и Зину Рольбиных слышала? Как нас в гетто собирали, они пропали и не видно их совсем. Кто-то же их прячет, кто-то спасает. А где Шахраи, Люся Бейнинсон? Тоже ведь в подвале у кого-то.
– Или в овраге, – зло бросила в ответ Рива. – Под листвой лежат.
– Ты слышала, что в лесу отряд собирается? – пропустила её слова мимо ушей Лида. – Остатки разбитых частей, кто-то из местных парней. Хотят с немцами воевать. Вот бы и нам к ним, а, Ривка?
– Навоюют они. Оружия нет, жрать нечего, зима на носу. Посидят, замёрзнут и выйдут, лапки вверх.
– Дура ты, Ривка, – не выдержала Лида. – Как с тобой разговаривать!
– Сама ты дура! – не осталась в долгу сестра. Вроде старшая, а рассуждаешь, как дитё горькое. Вон дом тёти Нюры. Давай стучи.