Звездочёт
Шрифт:
Усадил он Якова позади себя, Полина села в коляску, отвез их домой. Высадил у ворот, а ворота, как и у всех, по грудь, двор просматривается. От воротного столба во двор тянется бельевой шнур… Тэ-эк! Ну как в аптеке: и этот шнур, и тот, что у него в сумке, совершенно одинаковы.
– Зайду попить, а то во рту пересохло.
С крыльца двор еще лучше виден. К баньке на краю огорода ведет узкая дорожка, по сторонам на грядках несколько свежих заступов – сапоги. Размер не женский. Выходит, хозяина всю ночь не было, а тут без него мужики в баню ходили? Веселая жизнь!
Сел на «коня», отъехал, через пять минут вернулся с понятыми. Мимо растерянных хозяев прошагал к баньке, открыл дверь. Темно, всюду пыль и паутина, а на полу свежая земля с грядок. Нагнулся, приподнял доску – под нею яма. Ну, а в яме часть краденых вещей да ящик водки.
Двоих соучастников сторожа нашли в пустой избе: они были пьяны до такой степени, что даже от ящика не уползли. Один был из этого вот общежития, может, за стеной «флигелька» койка его стояла.
Тогда в магазине не было сейфа, Леонтина Стефановна запирала выручку в ящик стола, где теперь Ишечкина сумочку свою держит. Ящик был взломан и с тех пор не запирается. Пропало тогда чуть больше пятисот рублей, но деньги никак не находились. Опять вернулся Кузьма Николаевич в дом Абакшиных, вдумчиво принялся осматриваться.
Возле дивана стояла корзинка с клубками шерсти; один какой-то неровный, не вполне шар и явно больше остальных. Надо размотать! Попросил понятых, те размотали и ахнули: сердцевина-то из купюр!
После той кражи должность сторожа упразднили, привезли сейф и поставили сигнализацию. Казалось, теперь уж никто не осмелится посягнуть на деньги и товары: упрятаны хорошо и надежно. Так нет же, нашелся храбрец-удалец.
Митя притих и начал клевать носом, Валентина Степановна засобиралась домой. Встал и Ганелин, говоря:
– Да, друзья мои, братья-нагайбаки, пора, пока не стемнело.
Тут у Леонтины Стефановны и прорвалось: как заплачет да как запричитает. Одна ведь она теперь в доме, тоже не радость! Жаль ее…
Ганелина стала ее успокаивать, однако и сама расплакалась. Варя мужу под стать: в кости широкая, ростом не мала, на круглом лице синие глаза, в которых всегда и всем полное сочувствие. То ли от природы, то ли по долгу службы – амбулаторная сестра, – но так или иначе сострадает она всем и каждому, и если где кому плохо, встанет в ночь-полночь и пойдет.
– Не, это уже цирк! – возмутился Ганелин. – То от Мильчаковской житья нет, то без Мильчаковской! Пойти позвать, что ли?
– Молчи, что ты понимаешь? – напустились на него женщины. – Леонтина Стефановна, ну, а правда, почему бы вам друг к дружке в гости не ходить? И к нам вместе приходите, пожалуйста, хоть бы и завтра. Правильно, и она человек, и ей несладко. Упертая, конечно, со своим приветом, так и мы все со своими приветами.
– Хорошо, – пролепетала Кушнер, – с утра и пойду.
– Ну вот! И отлично. Спокойной ночи!
– А на кухне ничего пока не расставляйте, если комендант предлагать будет, –
– Это все хорошо, – говорил Ганелин, идя с Буграевым позади женщин, – но баба, друг ты мой, великая загадка. Сколько люди живут, еще ни один философ не определил, что оно такое на самом деле.
– Смотри, Варвара услышит про «бабу», она тебе даст философию, – предостерегал Кузьма Николаевич, бережно неся на руках Митю и в то же время соображая, где достать колосниковую решетку. Достать навряд ли удастся даже в райцентре, придется опять кого-то просить, чтобы сварили из прутка.
Борис и Вера Замиловы стояли у дома Буграевых с Буланковой, слушали ее бойкую речь и время от времени уклонялись от слишком размашистых ее жестов. Тут же обитали Генка и Николка, братья-погодки десяти и одиннадцати лет. При виде участкового, который ускорил было шаг, они полезли под прясло, тенями мелькнули в огороде – и след их простыл.
Между тем хозяйку дома дожидались не одни Замиловы. Поодаль от ворот сидели полукругом собаки, на межевых столбах, к которым прибивались жерди, виднелись две кошки, на крыше сарая дежурили вороны и повсюду на дворе, в нетерпеливом ожидании угощения, перепархивала с места на место мелкая птичья живность.
– Тебя ждут, Валь, – сказала Ганелина. – Как домашние.
– Сейчас, сейчас.
– Боря, возьми ребенка, – скомандовала мужу Вера.
– Куда это он возьмет? – рассердилась Валентина Степановна, – Ребенка через полсела несли, теперь снова через полсела нести хотите! У нас поспит, какая ему разница!
– Верно, и вы отдохните, вам не вредно, – поддержала подругу Варя. – Ребенок ваш, еще навидаетесь.
Боря нерешительно переминался с ноги на ногу, глядя на жену; увалень, он напоминал чем-то Ларю, суженого Ишечкиной, только у того непомерно длинные руки будто канатами оплетены – смотреть страшно.
– Да сколько ж можно, Валентина Степановна? – возразила Вера. – Мне просто совестно: он и на машине катается, он и в гости ходит!
– Тебе завтра вставать чуть свет, да и Борис не задержится. А ребенок-то хоть позавтракает нормально или нет? После дойки заходи, может, отдам.
Одна из ворон на сарае – кэр-кэр-кэр! Да что же это вы там не поделили, наконец?! Долго вас еще ждать или нет, вон какие синие сумерки!
– Да сейчас! – отмахнулась Валентина Степановна и к мужу: – Ну что ты стоишь? Неси в дом. – Затем к Вере: – Пойдем, поможешь укладывать.
Борис предупредительно распахнул калитку перед Кузьмой Николаевичем, а она ка-ак взвизгнет – в Галябах, небось, услышали. Собаки дружно отбежали на середину улицы, кошки выгнули спины, вороны подпрыгнули, но не улетели, зато птичья мелюзга брызнула во все стороны, а Митя во сне вздрогнул.
– До каких пор? – шепотом спросила мужа Валентина Степановна. – Ну прямо позорище!
– Ему бы только уши детишкам драть! – воспользовалась моментом Антонина. – Мои как его увидели, будто растаяли.