Звездочёт
Шрифт:
– Леонтина Стефановна, – обратился к ней Кузьма Николаевич, – вам не трудно будет прийти сюда еще раз часа в четыре?
– Конечно, конечно, – торопливо проговорила она, – мне не трудно.
– Я только что из конторы и знаю: Монгуша нет, он уехал в третье отделение, с ним вон и отец Мити. Будут здесь часа в четыре… Да, а «граната» не при вас разорвалась?
– Какая граната?! – перепугалась Леонтина Стефановна. – Чья?
– В палисаднике у Гартушенко?
– Я не была. А она не пострадала?
– Нет, нет, не волнуйтесь. Только лучше и домой пока не ходите. Побудьте в библиотеке,
Усадив Митю в машину, Кузьма Николаевич сказал: – Пора тебе и пообедать, Дмитрий Борисович. Побудешь с бабой Валей, а я с делами управлюсь и подъеду. Идет?
Дома он передал мальчика Валентине Степановне, которая обрадовалась Мите, будто родному, сам поехал к магазину. На середине улицы ни от следа велосипеда, ни от утренних следов его «Москвича» ничего уже не осталось: и заездили, и затоптали, и сами частью осыпались. До самого магазина Кузьма Николаевич не мог отделаться от призрака Леонтины с ее душу переворачивающей улыбкой. И вот в душе-то его накапливалось и накапливалось глухое раздражение, едва ли не злость. Против чего, кого? – он как-то не хотел давать себе в этом отчета.
Тут Гартушенко вспомнилась, ухватился за нее.
Да, черт побери, хлебнула Леонтина горюшка с одной лишь Гартушенко! Елена всегда отличалась вздорным характером, а с тех пор, как сбежал муж, делалась все крикливей, язвительней даже в самом простом, обыденном разговоре, когда выступала она сама и никто ее не задевал ни словом, ни намеком. И все более одолевала ее скупость, разъедала жадность, переходящая в форменное скопидомство.
Нет, она не тащила в дом по примеру известного Плюшкина подобранные на улице тряпки и гвозди, у нее были свои «вывихи». Например, квартирантке она велела готовить еду отдельно и с точностью арифмометра высчитывала, сколько та израсходовала воды, принесенной ею из колодца, сколько извела дровишек, сколько взяла у нее щепоток соли, – и в том же роде.
По вечерам она не давала Леонтине Стефановне зажигать свет в ее комнате, поскольку счетчик был один на весь дом, и она боялась обсчитаться, то и дело сличая его показания; гораздо легче было усадить Леонтину в кухне с ее книгами, самой тут же заниматься делами, а потом нагоревшую сумму делить надвое. Целыми днями она могла ходить и гадать, за что еще можно взять с квартирантки «пеню», а с соседей проценты за те или иные незначительные в общем-то должки. Да не прямо, не в лоб проценты – для этого она была достаточно осторожна, а каким-то окольным путем.
Вот едет соседка в город, без покупок, ясное дело, не вернется, приходит к Гартушенко и говорит: «Елена, у тебя сумка вместительная, дай, привезу в сохранности». Сумка действительно для таких поездок удобная, Елена дает и наказывает: «В кондитерском у вокзала всегда воздушная кукуруза продается. Купи мне пакетика три, она не утянет, легкая». Легкая-то она легкая, да объемная, чтобы не заполнять сумку, приходится ее в отдельную авоську класть. Приносит потом соседка и сумку, и лакомство, Елена берет то и другое, говорит: «Спасибо, теперь и в другой раз, как поедешь, забегай». И все. Полный расчет.
Но коронным ее номером была упорная и, главное, безнадежная борьба за отмену выплаты бракоразводной пошлины.
– Нет! – топнула ногой Елена. – Ни за что! Кто подавал на развод, тот пусть и платит.
Это была месть суду и гражданину Гартушенко.
Вместе с тем носить отныне ненавистную фамилию она больше не желала, принялась хлопотать о возвращении девичьей, пришла консультироваться к участковому, Кузьма Николаевич ей объяснил: надо обязательно уплатить эти пятнадцать рублей, тогда в паспорте поставят штамп о разводе – и получай свою фамилию Мильчаковская.
– Ага! – вскричала Елена. – И ты с ними заодно?
– С кем?
– Не притворяйся, сам знаешь!
Выйдя из калитки на улицу, встретила Буланкову и поведала ей, что на свете все мужики – сволочи.
После этого была она в загсе, в райотделе милиции, ходила в юридическую консультацию – везде, словно сговорившись, толковали ей одно и то же. Тогда она принялась писать жалобы, но при этом всегда подписывалась «Мильчаковская»; года через три даже в высоких инстанциях столицы узнали, что есть в Зауралье село Шурала и в нем проживает женщина, которая сама уже не знает, Мильчаковская она или Гартушенко.
Сотрудники райотдела и Кузьма Николаевич подъехали к магазину с разных сторон почти одновременно. Эксперт и специалист по электронике были не то чтобы сильно похожи друг на друга, однако имели и немалое сходство: круглолицые, грузноватые с одинаковым зачесом волос от уха до уха.
– Да, в сигнализации он не сечет, – говорил между делом электронщик, восстанавливая проводку. – Не знает, сукин сын, как она поведет себя после принудительного обесточивания, потому и обрезал проводку у рожка.
Что ж, для нас это не новость, мы и сами так думали.
– Есть что-нибудь? – спросил Кузьма Николаевич, оборачиваясь к эксперту, исследующему сейф.
– Ни шиша, – был ответ. – По правде сказать, я в подобных делах мало встречаю дилетантов, кругом одни профессионалы. Все теперь начитались, насмотрелись детективов, любого третьего школьника можно в эксперты приглашать. Замки открыты ключами, нигде ни царапины, ни отпечатка. К мастике он тоже сумел не прикоснуться, разрезал – и только. На полу, как я полагаю, могут быть только ваши, Кузьма Николаевич, следы, продавца и понятых: он наверняка снял обувь еще у крыльца и вошел сюда в носках.
– Ну, и какое все-таки ваше мнение: новичок это или профессионал?
– Для новичка больно предусмотрителен, очень осторожен. Тут, я думаю, будет игра умов. Он свой ход сделал, вам отвечать, а кто кому мат поставит… – Пожал плечами. – Будем надеяться, вы, Кузьма Николаевич. Как всегда.
– Надейтесь, надейтесь, – проворчал Буграев, записывая что-то в свою ученическую тетрадь. – А я в свою очередь надеюсь, что следы мы сегодня увидим – в трансформаторной будке.
– Уверены? – с сомнением спросили оба специалиста.