Шрифт:
Зяблик
Не суди человека, пока не пройдёшь долгий путь в его ботинках.
Лао-Цзы, древнекитайский философ
Не помню, с чего началось, я была совсем ещё маленькой, папа прозвал меня Зябликом. Я не знала, что зяблик – это птица, но мне нравилось моё ласковое прозвище.
Родилась я в 1977 году в селе, куда папа и мама приехали работать после института. Папа преподавал историю в сельской школе, мама – русский язык и литературу. Тогда не было длинных декретных отпусков, дома оставлять
Со взрослой деловитостью шагала я за руку с папой «на работу». Мы шли по тропинке к школе и сочиняли короткие весёлые стихи, повторяя их в такт каждому шагу:
Кто проснулся спозаранку,
На уши поставил дом,
Вывернул всё наизнанку,
Нет сомненья – это он.
Кто волчком крутиться может,
Льет ли ливень, валит снег,
Кто на свете всех дороже –
Это Зяблик – человек!
С гордостью и восхищением смотрела я на папу, когда он, уступив моим уговорам тихонько посидеть за последней партой и снабдив меня карандашами и раскрасками, вёл урок.
Высокий, стройный, по-южному смуглый, нарядный, в костюме «тройке», отглаженном так, что стрелками брюк, казалось, можно порезаться; с гладко зачёсанными на косой пробор иссиня-чёрными волосами; мягким взглядом тёмно-карих, слегка близоруких от плохого зрения и оттого обезоруживающе притягательных глаз под очками в роговой оправе; с едва заметной, но никогда не покидавшей лица игривой усмешкой на полноватых губах.
Особенно хорошо я запомнила папины руки, казавшиеся большими, когда я прятала в них свои детские ладони. Его пальцы были музыкально-длинными, тонкими, с излишне выраженными странно-округлыми камешками суставов посередине.
Уже тогда во мне угадывались папины черты: и в цвете глаз, и в смуглости кожи, и в пухлости губ, и в усмешке рта; и даже на маленьких детских пальцах проглядывали чуть выпирающие суставчики.
– Пап, а почему Зяблик? – спрашиваю я по дороге из школы домой.
– Это птичка такая, доченька, маленькая, яркая, праздничная, шустрая, как ты.
Когда мне исполнилось четыре года, родители развелись. Я не помню семейных ссор, просто папа уехал из села и больше не жил с нами, лишь иногда навещая и привозя подарки.
Вскоре мы с мамой тоже переехали в маленький город, и я почти совсем перестала видеться с папой.
В городе я пошла в первый класс. Пару раз папа приезжал ко мне в школу, мы ели мороженое после уроков, ходили в кино, гуляли по улицам, повторяя наши любимые стихи:
Кто на свете всех дороже –
Это Зяблик – человек!
Папа был всё такой же красивый, нарядный, со стрелками-лезвиями и гладко зачёсанной копной смоляных волос. Глаза лучились кофейным теплом, даже когда он, делая мне замечание: «не держи руки в карманах, ты же девочка», пытался быть строгим.
В апреле мне исполнялось восемь лет. Я уже умела бегло читать и писать, и мы с папой переписывались – слали друг другу письма и открытки.
Папа обещал обязательно приехать в мой день рождения.
У нас с мамой собралось
Как-то восьмого марта пришла поздравительная открытка. После праздничных пожеланий на ней было написано: «Ты вырастешь и, надеюсь, поймёшь и простишь меня. Я очень люблю тебя. Папа».
Слова показались мне странными. Понимать было нечего: папа бросил меня и, значит, не любит.
Он не искал больше встреч. А моя обида на несдержанное апрельское обещание незаметно превратилась в едкую злость, даже ненависть, которые я запрятала поглубже и больше не вспоминала.
Шли годы. Я окончила школу, поступила в юридический институт. У меня была весёлая студенческая жизнь, появился жених – однокурсник Славик. Иногда мы со Славиком заходили в гости к папиным родителям – моим бабушке и дедушке. От них я знала, что жизнь у папы не складывается, он начал пить, уволился из школы, подрабатывал в небольшой районной газете корреспондентом.
Через месяц после моего двадцатипятилетия не стало дедушки. Я пришла с ним проститься и встретила папу. За почти двадцать лет папа очень изменился. От былой нарядности не осталось и следа. Только наглаженные стрелки того самого, теперь изрядно обветшалого костюма из сельской учительской жизни были такими же острыми. Из-под роговой оправы очков смотрели немного выцветшие, но всё такие же мягкие, кофейно-близорукие глаза, но теперь незнакомо печальные. Игривая усмешка пропала, будто спряталась в уголках чуть сжатых губ. Пробор волос был тронут сединой. Раньше высокий, папа сейчас был чуть выше моего плеча. Оказавшись напротив, смотрел удивлённо и растерянно:
– Как дела, Зяблик?
Я не ответила. Он ещё что-то говорил. Достал из бокового кармана пиджака бумажник, развернул. Там, внутри, в прозрачном кармашке сидели, обнявшись, чёрно-белые мы, я и папа. С потёртой фотографии смотрели на меня из-под ёлки в мой третий Новый год две пары угольно-карих, не отличимых друг от друга глаз.
Я отвернулась и выбежала наружу. Слёзы душили. «Лжец, предатель, лицемер!» – бросала я из себя злость: эгоистичную, глубоко засевшую, незаметно вызревшую и окрепшую с годами…
Ещё через несколько лет я переехала в большой город, работала в офисе в центре, моя юридическая карьера шла в гору. Я рассталась со Славиком, он остался жить в маленьком городе и работал в нотариальной конторе, иногда мы по-дружески созванивались. Мама тоже осталась в маленьком городе, она больше не вышла замуж, но не хотела оставлять привычную жизнь и любимых подруг.
Не сразу, постепенно стала я полноправным жителем большого города. У меня была небольшая квартира в престижном районе, маленькая ярко-красная французская машина. Я часто путешествовала: европейские столицы и райские острова с белым песком. Посылала маме деньги. В остальном у меня не было обязательств, жизнь бежала интересно и легко. Унаследовав папину южную яркость, я привлекала мужчин, ходила на свидания, увлекалась, но жила одна.