...Где отчий дом

Эбаноидзе Александр

— Здравствуй, дядя Эзика! — кричит в окно Ушанги.— Пожалел бы осла, дядя Эзика! — Эзика не отвечает.— Вот последний земле­делец в нашей деревне!—тычет пальцем ему вслед Ушанги.— Но он старик, из него труха сыплется. Такому только и остается в вино­граднике колупаться. Видали когда-нибудь, как он в село возвраща­ется? Схватит осла за хвост, тот и тащит. Осел у него с зайца разме­ром, а сильней верблюда.

— Нет, Ушанги, наша ослица покрепче будет,— нерешительно замечает кто-то из ребят.— Мы на нее втроем садимся: я_г Джемал и Муртаз.

— Какой

Муртаз?

— Бомбовоз.

— А как насчет груза? Груз она носит или только три мешка с дерьмом?.. Ослица никогда по силе с ослом не сравнится,— с умным видом заключает Ушанги и спрашивает:—А знаете, кто любому ослу сто очков даст? Вот этот. Когда наши дачники съезжаются, его под чемоданами не видать. А поверх чемоданов малец. Ему с дежурства по пути. Ага! Сам видал, как одна толстозадая по перрону носилась: «Какой ужас! Доментия нигде не видать, а в такую рань тут ни ма­шины, ни ишака! Кошмар!» Видать, не в твой день приехала.

— Вот уж не твое дело, Ушанги.

— Это верно... Так где ты служил, Гигла?

— Сколько можно говорить!

— Охо-хо-хо-хо!

— Нам такое не светит. Военком говорит, на сто кеме ни живой души. Не забудьте прихватить мешок лука...

— А лук зачем? Разве он это заменяет?

— Уа-ха-ха-ха-ха! Вас и в тундру пускать нельзя — оленей испор­тите!

Со стороны моста доносится гудок электровоза. В распахнутое окно парикмахерской видны зеленые вагоны — размеренно и гладко, почти не замедляя хода, скорый проносится под нами мимо станции.

Ушанги похабно жестикулирует.

— Нам бы красоток из этого поезда!..— и грязно ругается.

Выхожу из парикмахерской. Слышу голос Ушанги:

— А этот куда делся? Утек?.. Что хочешь говори, странный он тип. На его месте, с его силищей я бы всю округу прибрал. А он...

Иду по улице. Пес понуро плетется сзади.

Нас обгоняет бабушка Тасо с козой на веревке. Коза тащит упи­рающуюся старушку. Старушка трясет головой и бормочет:

— Да тише ты, чер-то-во семя!.. Си-лу-шки — хоть в арбу за-пря-гай. И что у них там стря-слось? До-мен-тий, сы-нок_г ты не знаешь?

Улица слегка заворачивает, огибая гору.

У поворота неподалеку от мельницы над обрывом толпится народ. Все смотрят вниз, туда, где проходит железная дорога. Похоже, на путях что-то случилось. Судя по количеству любопытных, поезд зада­вил свинью или теленка, гусь или индейка не привлекли бы такого внимания. Некоторые любят эти зрелища.

— Что там, Гурам?

— Скорый свинью переехал.

— Чья свинья?

— Да Элизбара, чья еще! Вечно ему не везет.— Гурам подгребает лопаточкой муку в кадке и смотрит на меня добрыми глазами.— Я ду­мал, ты давно дома, с гостями. Неужели опять туда ходил?

Я покачал головой.

— С чего ты взял?

— Может, передумаешь, а? Ведь, если без горячки, Джано дело говорит. На что нам вторая мельница? На этой молоть нечего.

— Ладно, Гурам, как знаешь. Там только жернова осталось поста­вить, как-нибудь сам справлюсь.

— Обиделся, что ли? Правда, как маленький, ей-богу, сразу оби­жаешься. Я просто подумать советую. А своего обещания назад не беру. Жернова он сам

поставит! Да в них по десять пудов в каж­дом!..

Я сел на низкий табурет, прислонился спиной к мешкам с мукой.

Гурам присмотрелся ко мне, спрашивает:

— Случилось что-нибудь, Доментий?

— Ничего.

— Вид у тебя какой-то... С Полей поругался?

Я покачал головой.

— Не выспался?

— Совсем не спал.

Прижался затылком к мешку, закрыл глаза. Сердце вдруг заныло, точно в миску с водой окунули.

Хрипят жернова, шлепают приводные ремни. И так каждый день. Бедняга Гурам... Вот кому в жизни не повезло. Отец с войны хромой вернулся, оступился на круче и... Говорили, выпить любил. Мать (кра­сивая была женщина, я помню ее) через год вышла замуж, а Гурама с братом бабке оставила, свекрови то есть... Они жили тем, что лесную ягоду и каштаны на заготпункт сдавали. Ходили в обносках. Брата Палико с малых лет ревматизм мучил: сам кожа да кости, а колени и локти — как шары. Гурам каждую зиму возил его в Цхалтубо, на ноги поставил, ремеслу обучил — Палико теперь в Сачхере возле рынка сидит в мастерской, шапки шьет. Хотел Гурам и о себе подумать, да бабушка расхворалась. Года три умирала, бедняжка. Потом женитьба, дети... Всю жизнь стреноженный. Ему бы опору. Да, наверное, поздно теперь. Ушло его время... Все уходит куда-то. Прямо из рук утекает. Вот и мельница... Разве в мельнице дело? Мелет, и ладно...

— Красив! — насмешливо растянул Гурам.— Скажи наконец, что с тобой?

— Ничего. Вот привязался.

— Если так, пойди вздремни,— кивает в угол на застеленные бур­кой нары.— А потом домой.

— Домой не к спеху,— говорю.— Чего я там не видел?

— Не к спеху? — переспрашивает. Отводит от меня взгляд, опус­кает глаза и говорит мягко:—Отдохни, Доментий. Все утрясется. Мы, мельники, одно знаем твердо: перемелется — мука будет.

Я все сижу, прижавшись к тугому теплому мешку, а Гурам по­учает:

— Раз уж застрял, дождись, пока Элизбар тушу разделает. Понял? Прихвати свинину, Полю обрадуй. Надо же гостей чем-то кормить. А ночью рыбалку с факелами организуем...

Чудак, чего вспомнил — рыбалка с факелами! Да я со школьных лет ее не видел...

Летней ночью в глубине ущелья на самом дне горел факел, высве­чивал круг воды и вдвоем с неразлучным отражением двигался против течения. Я никогда не видел рыбака-факелыцика. Казалось, горящий пук двигался по ущелью сам собой. Наверное, от этого смотреть на него было жутковато...

Гурам возвращается к брошенному мешку, тащит его по лестнице к бункеру, пыхтит.

— Ты или спи, или помогай! Думаешь, легко с таким пузом мешки таскать?

Я смеюсь — последнее время Гурам очень растолстел.

— Чем тебя Этери кормит?

— Лобио, сыр, кукурузная лепешка, два стакана разбавленного вина,— честно перечисляет Гурам.—Обмен веществ нарушен, мой до­рогой. Некоторые думают, что я от хорошей жизни распух. А где она, хорошая жизнь?

Беру в охапку два мешка, поднимаю по лестнице к бункеру. Гурам улыбается мне и цокает языком.— Прямо Сандро Канделаки! Не хотел бы я под руку тебе по­пасться. Мешки не перепутай, парень.