...Где отчий дом

Эбаноидзе Александр

Возвращаюсь на свое место.

Эта мельница похожа на пещеру: сыро, душно, темно. Под потол­ком лампочки вполнакала. Земляной пол, лавки, мешки, даже паути­на— все бело от мучной пыли. Пахнет керосином и мышами.

Гурам опорожнил мешок в бункер, кряхтя, подбирает рассыпав­шиеся зерна.

— Гурам! Что мне Карло ночью сказал: учись — не учись, чи­тай— не читай, кем на свет появился, тем и помрешь. Ученые, говорит, так порешили.

— Ну...— Гурам выпрямляется, смотрит внимательно.

— Значит, правда, наука

так считает?

— Я не совсем тебя понимаю.

— Выходит, ты для этой мельницы родился. Нодар для своего самосвала, а я... И ничего нам не изменить?

— Наука не верит в судьбу. Наврал тебе Карло.

— Не-ет, он ученое слово сказал, как теперь судьба называется. А все остальное, говорит, рубашка. Так как, правда это или нет?

Гурам не отвечает. Деревянной лопаточкой сгребает муку. Пробует пальцами помол.

За покосившейся на петлях ветхой дверью белеет улица, шуршат запыленные акации.

Неужели ничего не изменить?

Встаю, иду к дверям.

— Пошел, голубь? — спрашивает Гурам.

Солнце поднялось над горами. Жарко, но еще не пекло. Река шумит.

В парикмахерской пусто. Джондо сидит в кресле перед пятнистым зеркалом. В зубах папироса. Видит меня в зеркале, спрашивает:

— Что с тобой, Доментий?

Я молчу.

— Забыл что-нибудь?

— Никого нету?

— А я что, пустое место?

Комната белым-бела. Вокруг зеркала фотографии киноартисток и футболистов. За окном шумит река.

— Зачем они тебе?

Опять опоздал. Как в тот раз к железнодорожникам. Так и не узнаю, дал бы ему по морде, или...

Иду к выходу. Джондо смотрит на меня через зеркало.

— Не связывайся с ними, Доментий! Глумной народец...

Пошел, голубь... Голубь, ягненок... Какой белый ягненок, в темно­те видать,.. Тетя Дарико говорила: «Грех быть таким, сынок! Совесть — дело хорошее, но для чего-то господь нам и зубы дал. Иногда думаю, окажись ты на месте Адама, не было бы на земле рода человече­ского...»

Горячий ветер обрывает с акации листья.

Толпа над обрывом разошлась. Внизу по путям громыхает состав. Мелькают черные от мазута верхушки цистерн.

Между клубом и общежитием возле крана копошится над корзи­ной Элизбар, в руке у него здоровый нож. Рядом жена держит таз, в который они складывают отмытые куски мяса. Вокруг бегают две свиньи, всхрюкивают, норовят заглянуть в корзину. Элизбар с женой отгоняют их пинками.

Прохожу было мимо, но спохватываюсь:

— Элизбар! По дружбе, Элизбар, уступи немного мяса. Брат с семьей приехал...

Недовольно оглядывается.— Погоди, Доментий. Дай с одним делом покончить, потом пого­ворим.

— Да что ему с тобой разговаривать! Ему мясо нужно, а не раз­говоры,— вступается за меня его жена.— Выбирай, Доментий, доро­гой! Здесь уже чистое мясо, мытое,— упирая в таз, выпячивает бедро.

Элизбар ворчит, отворачивается. А

жена машет свободной рукой в его сторону и с повеселевшим лицом перебирает свинину.

— Вот, Доментий, вот хорошее место! И косточка маленькая, и са­ла немного. Хорошая была свинья, только непутевая, все не туда лезла. Джано, говоришь, приехал со своей красавицей? Разве их таким мясом кормить? Ты бы барашка годовалого зарезал...

— Сколько тут?

— По-моему, на два кило потянет.— В куске явно больше.— Зна­чит, восемь рублей, и кушайте на здоровье!

— У меня с собой нету. Если до следующёго дежурства...

— Пожалуйста, дорогой, о чем разговор!

— Подставь-ка таз! — недовольно бурчит у крана Элизбар.— Что-то ты больно раскудахталась.

— Элизбар, в долг беру, если дашь,— говорю я ему.— Послезавт­ра сочтемся, а? Как раз получка...

Элизбар медленно выпрямляется, касается поясницы, растопырив руки, глядит на отобранный кусок и, морщась от боли и усталости, отрубает:

— Десеть рублей.

— Элизбар! — округляет глаза его жена.— И не стыдно, Элизбар!

— Десять рублей,— повторяет он и кивает в сторону общежи­тия.— Сходи за бумагой!—Жена семенит к общежитию, а он смеется и беззлобно ругается.— Видал, как побежала? На цыпочках, на цыпоч­ках и локотками, во-во-во!.. Я ей покажу. Пятый десяток разменяла и все гарцует... Будь тут одни женщины, ты бы бесплатно жизнь про­жил...

На станции звонит колокол.

Со свертком под мышкой иду к дому.

Вон он, высоко на горе, смотрит на меня. За ним дубы синеют. Чуть выше кладбище.

А внизу вдоль дороги река шумит, захлебывается. Берега завале­ны бетонной арматурой, обломками камней, деревьями с вывернутыми корнями.

Гурам говорит, что природа сама залечивает свои раны: год за го­дом намоет земли, нанесет семян, и снова зашумит по берегам ольша­ник и ивняк. В грозу с мутным потоком скатится с горы желудь в шер­шавой шапочке, забьется под валун. А через год-другой глядь — ду­бок! У Гурама складно получается... Я спрашиваю: «Сколько же на та­кое лечение времени надобно?» — «Лет через сто все будет, как было». Хорошее утешение! Чем столько ждать, взять лопату и насадить де­ревья!

С дороги к реке сбегает тропка.

Спускаюсь вниз, выхожу на берег. Здесь ущелье и река круто заво­рачивают. Река жмется к скалистому берегу, шумит. Измельчала за ле­то. А весной заливает всю пойму, прет на дамбу, построенную для за­щиты дороги. Среди колючек и камней мальчишки расчистили фут­больное поле. К штанге привязан козленок.

Прыгаю с камня на камень. Валуны под ногами, как подсвинки. Между камней щавель и колючки. При каждом шаге кузнечики брызгами.

Ближе к воде зелени меньше, больше песка. Шум реки. И вместе с шумом знакомый с рождения запах. «Купель наша,— говаривала тетя Дарико.— Святая вода Иордан...»