...Где отчий дом
Шрифт:
— Ничего,— говорю.— Спасибо.
— Такая у нас работа: кому горе, кому радость! — и поверх конторки улыбается большим квадратным лицом.
Старуха мое имя услыхала, обернулась, стала трясущейся рукой меня крестить.
— Доментий, сынок, пусть бабушка Тасо умрет за тебя! Твоей добротой живу, сынок. Дай бог, чтобы твоя силушка сто лет не убывала!
...В конце февраля у нас вдруг снег повалил — сразу за пять зим. Дома по крыши занесло. На перевале машины застряли, железнодорожное расписание смешалось. Я кое-как спустился на дежурство. Вижу, на платформе Тасо топчется, руки ломает: коза у нее пропала, позавчера
В парикмахерской тоже дверь и окно нараспашку, и гогот оттуда по всей улице. С тех пор как Джондо в парикмахерской обосновался, каждый день у него сборища. В основном, молодые собираются. Нюхают воздух далеких мест, прихваченный Джондо из заключения. Иногда и мужики заглядывают; бриться не бреются, а так, слушают, как мальчишки о футболе толкуют. Молодежь подкованная — всех футболистов по именам знают. И у кого какая коленка болит...
— Доментий! — из окна парикмахерской высовывается мясистая морда Ушанги Квателадзе.— Что это ты потихоньку мимо крадешься? Или мы для тебя не та компания? Заворачивай оглобли!
— В другой раз, Ушанги.
— Доментий! — он предостерегающе вскидывает руку и грозит мне пальцем.— В другой раз, может, я тебя и не позову. Заходи, потреплемся. В чем мы еще друг другу пригодимся? Мясо наше несъедобное, кости дрянь.— Выходит из дверей, обнимает, тащит за собой.— Если все будешь мимо ходить, друзей порастеряешь. А что сказал умный человек? Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Каждый скинется по десятке, это уже тысяча. Верно? — обводит взглядом стоящих у стены патлатых молодцов и оборачивается ко мне.— Это наша смена, Доментий. Те, кому мы с тобой доверяем защиту отечества. Осенний призыв! Поприветствуйте рядового запаса Доментия Гачечиладзе!
— Здравия желаем, товарищ рядовой! — гаркнул парнишка в расстегнутой до ремня рубахе и тесных голубых штанах, и все в комнате загоготали.
— Этот горлопан обученный,— с добродушной ухмылкой объяснил Ушанги.— Никак не отойдет. Сдвиг по фазе. Ну-ка скажи, Гигла, где ты служил?
Парнишка набрал побольше воздуха и пискляво затараторил по- русски:
— Граждане пассажиры, наш поезд следует до станции Кубинка со всеми остановками...— Слушатели встречали его слова взрывом хохота.
Ушанги с довольным видом смотрел на меня.
— Чего это он? — полюбопытствовал намыленный старичок, сидящий в кресле перед зеркалом.
— Мир велик, дядя,— снисходительно сказал кто-то из ребят.— Думал, поезда дальше туннеля не ходят?
— Твоя мать в куклы играла, когда я в Венгрии воевал! — заерзал в кресле старик.
— Ты у нас самый опытный, Доментий, посоветуй, как парню
— Где? — не понял я.
— Гигла, как это место называется?
— Станция Кубинка!—дурашливо пропищал Гигла.
— Скоро год как демобилизовался, а все забыть не может. Каждый день пьяный. Пропадает человек. Я ему говорю: возьми пример с Доментия Гачечиладзе, поезжай и привези.
— Да она замуж выскочила, сучка! — плаксиво растянул парнишка, и ребята опять рассмеялись.— Чего ржете, кретины!
Я присмотрелся к Гигле повнимательней: похоже, для потехи дружков дурака валяет.
Ушанги его по спине шлепнул.
— Ну и что — замуж! Хоть десять мужей сменила! Скажи, Доментий!
Джондо через зеркало смотрит на меня.
— Какой я советчик, Ушанги?
— Ладно, ладно, скромняга! Свое дело туго знаешь!.. Гигла, ну- ка встань на минутку.— Парень нехотя поднялся.— Доментий, спроси у этого сосунка, сколько он за джинсы заплатил?
— Двести,— охотно сообщает Гигла и косится на дружков.
— Слыхал? А за сколько ночей ты в своей дежурке двести рублей высидишь?.. Поедем со мной на точку, одену тебя с ног до головы... Слушай сюда. Промышленный город средних размеров, ларек на вокзальной площади, на ларьке вывеска — виноградные гроздья, рог и шашлык: «Пейте чистое, натуральное грузинское вино!»
— Представляю, что ты под этой вывеской продаешь,— хмыкнул парикмахер Джондо.
— Наше вино позоришь! — заерзал намыленный старик.
— Не имеет значения! Пьют — значит, нравится. Силой никому в пасть не вливаю. А в этом ларьке замурованный Ушанги Квателадзе. Раз в полчаса голову в окошко высовываю. Как черепаха. Зато тугриков!.. Поедем, Доментий. Мне напарник нужен покладистый, чтоб не шакалил. Хочешь, с Никой поговорю...
— Не стоит. Мне и здесь хорошо.
— Что здесь? Что здесь?! — возмущается Ушанги.— Что ты здесь делаешь? Старую мельницу ремонтируешь? Кому она нужна, твоя мельница.. А какие там бабы, братцы!—плотоядно скалясь, он оглядывает притихших парнишек.— Живете тут страдальцами!.. Смотрите на этого разиню и запоминайте, каким не надо быть в наше время!.. Он, видите ли, потомственный виноградарь и винодел. Что же ты в монтерской будке торчишь? Твое умение никому не нужно!
— Ну чего ты привязался? — отмахиваюсь я.— Езжай на свою точку, я же не держу.
— Спасибо, Доментий! Не держишь... Ты мне людей портишь, плохой пример молодым подаешь.— Он вдруг захохотал и шлепнул меня по спине.— Только нынешняя молодежь словам не верит. Нынешняя молодежь на штаны смотрит. Доментий Гачечиладзе идет и светит задом, а у Ушанги Квателадзе задница фирмой обтянута, проклепана, «молниями» прошита. Все! Вопрос снят. Правильно, ребята?
— Доментий у нас делом занимается,— неожиданно сказал сидящий перед зеркалом старик.— А ты...
— Ты, дядя, помалкивай,— прервал его Ушанги.— Есть дело и дело. Я с моим делом полстраны объездил. Официальная торговая точка. От завода, между прочим.
Джондо пофукал на старичка одеколоном. Тот встал, помолодевший, с побелевшими щеками и подбородком, расплатился истлевшим рублем и ушел, ворча что-то под нос. Ушанги скорчил ему вслед рожу. Мальчишки сдержанно засмеялись.
Мимо окна семенит нагруженный ослик. Седло поскрипывает от тяжести. За осликом, опираясь на палку, шагает угрюмый старик.