1989
Шрифт:
Самсон — доносчик простодушный —
при чьей-то помощи радушной
сымал торжественно штаны.
Следя с животным интересом
и за размером, и за весом,
как будто в стереокино,
скопцы из мрака наблюдали
явленье красочной детали,
какой не видели давно.
И повели Самсона нежно
под хор, поющий безмятежно,
туда, где в ладане густом
стоял нестрашный скромный стульчик,
простым-простой, без всяких
и без сидения притом
(оставим это на потом).
И появился старикашка,
усохший, будто бы какашка,
Самсону выдав полстакашка,
он прогнусил: "Мужайсь, родной!",
поставил на пол брус точильный
и ну точить свой нож стерильный
с такой улыбочкой умильной,
как будто детский врач зубной.
Самсон решил, момент почуя:
"Когда шагнет ко мне, вскочу я
и завоплю что было сил!" —
но кто-то, вкрадчивей китайца,
открыв подполье, с криком: "Кайся!"
вдруг отхватил ему и что-то,
и вообще все отхватил.
И наш Самсон, как полусонный,
рукой нащупал, потрясенный,
там, где когда-то было то,
чем он, как орденом, гордился
и чем так творчески трудился,
сплошное ровное ничто.
И возопил Самсон ужасно,
но было все теперь напрасно.
На нем лежала безучастно
печать большая — знак судьбы,
и по плечу ему похлопал
разоблачивший секту опер:
"Без жертв, товарищ, нет борьбы"
Так справедливость, как Далила,
Самсону нечто удалила.
Балладка вас не утомила?
Чтоб эти строки, как намек,
здесь никого не оскорбили,
скажите — вас не оскопили?
А может, вам и невдомек?
1966
Впервые напечатано
1989
ТАНКИ ИДУТ ПО ПРАГЕ
Танки идут по Праге
в закатной крови рассвета.
Танки идут по правде,
которая — не газета.
Танки идут по соблазнам
жить не во власти штампов.
Танки идут по солдатам,
сидящим внутри этих танков.
Боже мой, как это гнусно!
Боже, какое паденье!
Танки — по Яну Гусу,
Пушкину и Петефи.
Что разбираться в мотивах
моторизованной плетки?
Чуешь — наивный Манилов,
зубы Ноздрева на глотке?
Страх — это хамства основа.
Охотнорядские хари,
вы — это помесь Ноздрева
и человека в футляре.
Совесть и честь вы попрали.
Чудовищем едет брюхастым
в танках-футлярах по Праге
страх, бронированный хамством.
Танки идут по склепам,
по тем, кто еще не родились.
Четки
в гусеницы превратились.
Разве я враг России?
Разве не я счастливым
в танки другие — родные —
тыкался носом сопливым?
Чем же мне жить, как прежде,
если, как будто рубанки,
танки идут по надежде,
что это — родные танки?
Прежде, чем я подохну,
как — мне не важно — прозван,
я обращаюсь к потомку
только с единственной просьбой:
пусть надо мной без рыданий
просто напишут, по правде:
"Русский писатель. Раздавлен
русскими танками в Праге".
Написано 23 августа
1968
Напечатано в декабре
1989, в альманахе
"Апрель"
ВОЗРОЖДЕНИЕ
Есть русскость выше, чем по крови —
как перед нравственным судом,
родившись русским, при погроме
себя почувствовать жидом.
Но на Руси ища Вандею,
в иконы пулями плюясь,
пошли в чекисты иудеи,
как черносотенная мразь.
Всех заодно одемократив,
потом, как шлак, в один барак
швыряли вас, как равных братьев,
Иван-дурак, Исак-дурак.
Народов братство было люто.
Шли по велению вождя
то русский, то грузин в Мал юты,
грузин, как русских не шадя.
Власть соловецкая давила
народ с помещечьим смешком,
как лапотком лжерусофила,
кавказко-римским сапожком.
И прежде выбитый, внедрялся,
как шагистический недуг,
дух офицерства, генеральства,
не русский дух, а прусский дух.
Куда, пути не различая,
ты понеслась по крови луж,
Русь — птица — тройка "чрезвычайки"
кренясь от груза мертвых душ?
И несмотря на лавры в битвах,
в своей стране ведя разбой,
собою были мы разбиты,
как Рим разгромлен был собой.
И даже у ракет российских
был в судных всполохах зарниц
звук угрожающий раздрызга
последних римских колесниц.
Неужто русские, обрюзгнув,
свое падение проспят,
и в новом Риме — русско-прусском
произойдет сплошной распад?
Но есть еще в Россию вера,
пока умеют русаки
глазами чеха или венгра
взглянуть на русские штыки.
России внутренняя ценность
не в реставрации церквей,
а чтобы в нравственность, как в церковь,
водили мы своих детей.
Безнравственность — уже не русскость,
но если нравственность жива,