1989
Шрифт:
как будто в страшном сне,
клюв ястребиный Берии в пенсне,
садились на облупленный мой нос,
когда стихи
в "Советский спорт" я нес.
Мой нос длиннющий был зазнайски
задран.
Куда?
В коммунистическое завтра.
Как папа Карло,
Сталин породил
из дров субботников —
подобных буратин.
Я жил почти невинно,
безмальвинно,
писал ужасно,
но зато лавинно.
И видел
из своего зеркальнейшего "Зиса",
когда рисково у Лубянки бегая,
в литературу носом я вонзился?
А если видел —
не важней окурка
для Берии была моя фигурка
в малокозырке,
в лыжных шароварах,
с блатнинкой глаз,
булыжных,
шаловатых.
И в потайном кармане шаровар
не вынюхал палач
мне наудачу
мой будущий крамольный "Бабий Яр"
с "Наследниками Сталина" впридачу.
Что вытерпеть пришлось нам всем еще бы,
когда бы он
арестовал Хрущева,
и превратил страну,
как вурдалак,
в полуконцлагерь
и полубардак?
Система,
как Лубянка всех народов,
была жестокой матерью уродов,
Я,
пуповиной проволочной сдавлен,
в утробе рифмовал:
"кристален — Сталин".
А вдруг бы я,
почти без лицемерия
зарифмовал бы
"Верю я!"
и "Берия"?
и стал не зэком без роду и племени —
лауреатом Бсриевской премии?
Все быть могло......
Тогда в стране миллионы
росли,
как под гипнозом эмбрионы.
Спасись поэт,
извечный недобиток,
равно —
от ласк палаческих
и пыток!
Какая безысходная загадка:
в Лубянке — страшно,
а на воле — гадко.
В кровавый узел,
в роковую завязь
Лубянка и поэзия связались.
Проезд Лубянский,
там, где из нагана
убило время
своего горлана.
Но, словно под ногой пустые банки
из-под пустой ленд-лизовской тушенки,
стихи загромыхали у Лубянки
безвестного мальчишки —
Евтушенки.
Лаврентий Павлович,
меня вы проморгали,
забыв упечь в Лубянку —
ваше ЦГАЛИ.
Как Буратино,
выжил я на понте
среди всех карабасов-барабасов.
Злой гений жил в Кремле.
В "Советском спорте
был добрый гений —
Николай Тарасов.
Сорок девятый год.
Июнь.
Второе.
Стихи в газете.
Первые.
Плохие.
Я напечатан!
Как я рвусь в герои!
Не мальчик,
а какая-то стихия......
И,
с Лубянкой в окнах,
Брезжущей сурово,
Тарасов мне
у Берии под носом
по памяти
читает
Гумилева!
1989
КРАСНОЕ И ЧЕРНОЕ
Мальчик-ангелочек
лет шести,
сжавшийся в комочек
от ненависти.
Соску отмусолив,
с детства ты восстал.
Дяденек-масонов
ненавидеть стал.
Ангелочка-мальчика
шатко, во хмелю
притащила мамочка
к самому Кремлю.
Красная площадь.
Черная сотня.
Криком кресты на Блаженном креня,
антисемитская подворотня
доплесканулась
уже до Кремля.
А микрофон в кулачище,
он —
кистеня почище.
Чудится мне: к микрофону прилипли
под вопли,
что так дики,
прежних погромов реликвии —
погибших детей кудельки.
Настойками с разными травками
пахнут борцы
с незванными
всеми заморскими кафками
и сахаровыми-цукерманами.
Рядом —
правительственные "ЗИЛы"
в Спасскую башню ныряют бочком.
Охотнорядствующие верзилы,
может быть,
кажутся им пустячком!!
Но наступила пора признаться
в существовании нашенских "наци".
Нечерносотенцы все
в наше время
подозреваются
в том, что евреи.
Минин с Пожарским,
в какой мы трясине!
Если вы слышите:
"Бей жидов!",
бейте шутов,
спасайте Россию
от потенциально кровавых шутов!
Что-то вокруг закрутилось,
завыло,
что-то слилось во всеобщее рыло.
Мерзкое зрелище,
не без жутинки,
ну, а во мне —
им назло —
ни "жидинки".
Как потащить им собирский мой нос
с гиком
на квасо-арийский допрос!
Но как плевки
и в глаза мне,
и в лоб
гарканье:
"Жидомасон!
Русофоб!"
Мальчик-ангелочек,
лет шести,
ты без проволочек
Русь решил спасти!
Вот какие ангелы
нынче завелись,
Ты от злобы адовой
прежде сам спасись!
Чья рука толковая
вставила,
хитра,
в очи васильковые
угли недобра!
По чужим стопам идти,
где на трупе — труп!
Дяденьки из "Памяти"
память всю сотрут.
Стань хоть чуть добрее
здесь, у входа в храм...
Вдруг бы ты — евреем
уродился сам!