1989

Евтушенко Евгений Александрович

с гранитной грацией гиганта

штрафную он перешагнул.

Захватывала эта смелость,

когда в длину и ширину

временщики хотели сделать

штрафной площадкой —

всю страну.

Страну покрыла паутина

запретных линий меловых,

чтоб мы,

кудахтая курино,

не смели прыгнуть через них.

Внушала,

к смелости ревнуя,

ложно-болелыцицкая спесь:

вратарь,

не суйся на штрафную!

Поэт,

в

политику не лезь!

Ах, Лев Иваныч,

Лев Иваныч,

но ведь и любят нас за то,

что мы

куда не след совались

и делали незнамо что.

Ведь и в безвременное время

всех грязных игр договорных

не вывелось в России племя

пересекателей штрафных!

Купель безвременья —

трясина.

Но это подвиг,

а не грех

прожить и честно,

и красиво

среди ворюг

и неунех.

О радость—

вытянуть из схватки,

бросаясь, будто в полынью,

мяч,

обжигающий перчатки, —

как шаровую молнию!

Ах, Лев Иваныч,

Лев Иваныч, —

а вдруг,

задев седой вихор,

мяч,

и заманчив, и обманчив,

перелетит через забор?

Как друг Ваш старый,

друг Ваш битый,

прижмется мяч к щеке

небритой,

шепнет, что жили Вы не зря!

И у мячей бывают слезы.

На штангах расцветают розы

лишь для такого вратаря!

9 августа 1989 г.

ХАРЬКОВСКОЕ МОЛОКО

С. Цапеву

Соблюдаю я Харькову верность,

где когда-то с балкона рука

с молоком протянула мне термос,

чтобы глотка осталась крепка.

Харьков стал мне одною из родин,

где родился я как депутат.

Я во многом был Харьковым зроблен,

как молочный приласканный брат.

На Сумской, лепеча еле слышно,

целовали меня неспроста,

как раздвинувшаяся вишня,

чьи-то маленькие уста.

Еще многое здесь приключится,

но, бродя по ночным мостовым,

я навек разминулся с Кульчицким

и с Миколою Хвылевым.

Вновь с балкона ныряющий в воздух,

термос плавает над головой

в желтых бабочках, в розовых розах

на веревочке бельевой.

Я за то молоко видпрацюю.

Щиро дякую, глубоко —

и за харьковские поцелуи,

и за харьковское молоко.

ночной митинг

В. Мсщсрмкоиу

Митинг на Салтовке ночью

в таком бесфонарном дворе,

будто бы в черной

засасывающей дыре.

Там, где рука у милиции

нервно ползет

к незастегнутой кобуре,

словно

уже надвигается

грозно ревущее:

"РЕ...",

"...ВО..."

. Мы пробудиться народ

призывали!

Во-во!

"..ЛЮ..."

Лезет народ на помост

в социальном хмелю.

"...ЦИЯ!..".

Кто на помосте стоит

с микрофоном!

Це я...

Кто я —

из школы вытуренный

выжариватель вшей!

Или пошляк

с предвыборной

улыбочкой

до ушей!

По-честному — кто я таковский?

Вам бы, на ваш бы вкус —

жэковский Кашпировский,

ремстройконторный Иисус!

Я не бальзамщик на раны.

Не голосуйте "за".

Я не сумею с экрана

вам закрывать глаза.

Стою, как на крае карниза,

Салтовка,

перед тобой

в ответе за мафию и за

с бюстгальтерами перебой.

Как мне во мгле не отчаяться,

где белые пятна лиц, —

лишь окна в зрачках качаются,

мерцая из-под ресниц!

Я вам обещаний на вертеле

шашлычником не подносил,

но люди так жаждут верить —

уже из последних сил.

Не я им нужен — Хоттабыч

и в Харькове,

и в ИКАО.

Поверить в кого-то хотя бы —

лучше, чем в никого.

Но вдруг этот кто-то — из прочих,—

потенциальный мясник,

зачаточный фюрерочек,

генерал иссиму си к!

Помост еще чуть — и рухнет,

но лезут опять и опять

пожать заболевшую руку,

автограф добыть,

обнять.

Со звездочками глазенок,

светящихся в лунном луче,

качается пацаненок

на мощном отцовском плече.

И просит отец, как над бездной,

с застенчивостью мужской:

"Хочу, чтобы сын был честный...

Коснитесь его рукой..."

Я чуть от стыда не заплакал...

Ну что я вам —

идол,

шаман!

Неужто политика — плаха

или шаманский обман!

И, вздрогнув от этой мысли,

увидел я мгле вопреки:

с помоста почти что свисли

отцовские каблуки.

Я понял над бездной черной,

что если толпища попрет,

то рухнет он вместе с мальчонкой,

а косточки — кто соберет...

Вцепился я, став озверелым,

в мальчонку того и отца

и стал отжимать их всем телом от пропасти,

от конца...

Шаманство —

подделка народности.

Отжать бы хоть малость народ

от пропасти,

пропасти,

пропасти,

а косточки —

кто соберет...

"...РЕ..."