2007 № 09

Журнал ЕСЛИ

И опять им повезло.

«Тогда снимали мало вестернов, — вспоминает Гейл, — поэтому у нас отбоя не было от лучших каскадеров Голливуда, мечтавших попасть в картину. Эти парни готовы убить за возможность проскакать на лошади или пробежаться по крыше поезда! Все они были великолепными наездниками и с удовольствием учили актеров держаться в седле.

Великолепные наездники иногда падали из седла, что индейцами, что бандитами, это видно в неудачных дублях. Ну, и актерам снова досталось.

«Я вовсе не мачо, даже наоборот!» — это Том Уилсон с легим ужасом вспоминает, как сел на коня. Тем не менее он упорно тренировался, и проезд с раскруткой лассо выглядит в его

исполнении убедительно.

Для Мэри Стинберджен (Клара Клэйтон), которая «весь фильм чувствовала себя Индианой Джонсом в юбке», самой трудной оказалась не сцена на паровозе, а танец с Доком. Репетируя, она порвала связки на ноге. «Но когда скомандовали «Мотор!», я забыла обо всем и плясала, как никогда в жизни. И только после команды «Снято!» ощутила сильную режущую боль».

Это был первый фильм, где Кристоферу Ллойду довелось целоваться в кадре. «Трудно, наверное, подумать, что Док Браун может быть романтическим героем, — говорит Мэри, — но все девушки из съемочной группы вздыхали по Крису. Он такой обаяшка!»

Обаяшка Крис наконец-то вышел на первый план. Раньше его задачей было «проговаривать» в кадре то, что нельзя показать: объяснять зрителю подоплеку действия. Фокс восхищался тем, как Ллойд из такой «скучной» роли сделал шедевр. Теперь Ллойду досталась нескучная роль — Док Браун выдвинулся в центр интриги. Все в третьем фильме происходит из-за него и ради него. Именно этого добивался Гейл. Такой сюжетный поворот освежил сериал и показал, как вырос Марти, на долю которого выпадают уже не просто серьезные, а тяжелейшие решения.

Но эти решения не могли ужесточать атмосферу фильма. Изначально Бьюфорда Таннена должны были арестовать за убийство маршала [21] Стрикленда. Эпизод с выстрелом в спину отсняли, получилась мрачная сцена. Последние слова маршала: «Запомни, сынок, главное в жизни — дисциплина», — как-то не веселят. И бандит Таннен превращается из комедийного злодея в реального. Стало ясно: за такую гнусность он не отделается падением в навоз. Ради адекватного возмездия Марти пришлось бы застрелить Таннена. А это уже было чересчур. Сцену убийства вырезали, эпизод ареста пересняли.

21

Уникальный случай: в лицензионном русском синхроне термин marshal переведен исторически адекватно — «исправник».

И хорошо вышло. Три фильма подряд многие получали по шее, некоторые по морде, тем не менее никто в кадре не погиб, а зло рано или поздно оказывалось в дерьме. Вот и в жизни бы так.

Умирала в кадре только техника. Правда, ронять со скалы антикварный паровоз никто бы не позволил, и ILM сделала модель сорока сантиметров в высоту. «Даже обидно: мы два месяца ее строили, а сейчас она за две секунды — вдребезги…»

Зато красавец «ДеЛориан» погиб на самом деле. Пришлось схитрить, ведь когда тепловоз реально таранит автомобиль, он сминает его и отбрасывает с путей. Чтобы машина времени рассыпалась на запчасти, ее в нескольких местах подпилили и начинили взрывчаткой.

Бабах! Жалко машинку, она такая славная… Но боль прошла, а кино осталось.

Остался добрый и человечный фильм в трех равнозначных частях, где сиквел и триквел, как минимум, не слабее начала. И главный герой не статичен, а растет от простых мечтаний прославиться и разбогатеть («Но я богатый, Док?») до понимания, что бывают вещи куда важнее.

Хорошо, что такой фильм есть.

И здорово, что они передумали делать

машину времени из старого холодильника, правда?

ВЕХИ

ЗВЕЗДНЫЙ СЕЯТЕЛЬ

Вл. ГАКОВ

То, что полувековой юбилей запуска первого спутника (4 октября) с разницей меньше месяца совпадает с полуторавековым юбилеем Циолковского (13 сентября), конечно, не случайность. Спутник «гнали» к юбилейной дате, потому что такой подарок к собственному столетию основоположник космонавтики заслужил как никто другой. Но ведь и в отечественной фантастике Циолковский тоже один из столпов и предтеч. Хотя, чем больше времени проходит, тем очевиднее, что многие хорошо понимали еще в наполненные космической романтикой шестидесятые. Не писал Константин Эдуардович научную фантастику — в смысле художественную литературу. И сам отдавал себе отчет, что сочиняет что-то совсем иное…

Из всех его НФ-повестей (будем пока именовать их таковыми) «Грезы о Земле и небе» — как раз не самая яркая. Но уж больно удачное название, если иметь в виду жизнь и творчество этого мечтателя и чудака! Название вполне подходит и для средних размеров тома, в который войдут все произведения Циолковского, уже век с лишним обозначаемые как «научно-фантастические повести». Их очень трудно оторвать одну от другой, ибо все они в совокупности составляют единую книгу грез о Земле и небе.

Перечислю в хронологическом порядке ее оглавление: «На Луне» (1893), «Изменение относительной тяжести на Земле» (1894), собственно «Грезы о Земле и небе» (написана в 1895-м и в тот же год издана А. Н. Гончаровым; в советское время переиздана под названием «Тяжесть исчезла»). И наконец, повесть «Вне Земли», точную дату выхода которой установить трудно — начал ее писать автор в 1895 году, а по частям издавал в 1903, 1916 и 1920-м.

Относительно недавно мне пришлось заново перечитать их. И в который раз я задался проклятым вопросом: как оценивать эти сочинения? Кто их станет читать сегодня и что в них вычитает? Касательно ответа на второй вопрос, то здесь все, кажется, ясно: только критики, историки литературы и космонавтики и иже с ними. А вот по поводу первого вопроса…

Ясное дело, последние полвека не прекращался поток дифирамбов в адрес Циолковского со стороны ученых и космонавтов: «Как прозорливо он все угадал!» Но ведь это чтение профессионалов, специалистов. Все равно что оценивать «Войну и мир» с точки зрения знатока фортификации и военной стратегии. Это, кстати, в свое время проделали, и результаты по-своему интересны, но очевидно, что подобным анализом роман Толстого ограничен быть не может. Увы, даже с точки зрения популяризации космонавтики сочинения Циолковского сегодня выглядят откровенно устаревшими.

Хорошо понимаю, что в наш век осмеяния всего и вся пафос представляется моветоном и даже чем-то неприличным. Но пусть это останется проблемой века — о таких фигурах, как Циолковский, невозможно говорить, сохраняя объективность. Другое дело, что не следует произносить его имя с экстатическим придыханием. В общем, великий и странный человек — ив своих прозрениях, и в своих заблуждениях.

Стоит еще раз мысленно представить себе время и место создания его «фантастики», как охватывает суеверный трепет: не может быть… Ну не мог он написать всего этого в богом забытой Калуге, в годы, когда и публично высказанной идеи аэроплана было достаточно, чтобы заслужить малоприятную репутацию городского сумасшедшего!