2012
Шрифт:
– Я детдомовский, – привычно буркнул Коля и оба полицейских оглушительно расхохотались.
– Ко-ко – ой, не могу, – конечно, детдомовский, – утирал слезы первый.
– А говорят, на детские дома денег не выделяют, – хмыкнул сохранивший спокойствие второй, – Короче…
Но закончить он не смог, потому что в этот самый миг дети исчезли – это в голове у Коли мелькнула перепуганная мысль: «Хочу, чтобы мы сейчас же оказались дома».
Третье желание было потрачено. Дети сидели за успевшим остыть столом и курили.
– Охренеть, – сказал Коля, – Это,
– Какие-то мы идиоты, – согласилась Аня.
– Одно все-таки осталось. Что загадаешь?
– Нужно подумать, – Аня сосредоточенно почесала кончик носа, – Уже налажали, хватит.
– Акции Газпрома? Или нет, просто собственное королевство?
– Родителей-королей, – с сомнением продолжила Аня.
– Ну!
– Нет, это все хрень какая-то.
– Тогда…
– Вот что, – перебила его Аня, глядя прямо в уже чуть потускневший голубой глаз, и быстро (чтобы не передумать) сказала, – Хочу, чтобы в мире стало хоть чуточку лучше.
«Дура!» – подумал Коля, а потом сказал вслух, – Вот ты дура, Анька.
Аня независимо (и чуть смущенно) фыркнула. А в мире стало чуточку лучше.
***
Цепочка следов, глубоко утопавших в снегу, вилась меж черных стволов в глубину сада. Маршрут Вова уже знал – к полуразрушенной беседке, там непонятное топтание, а оттуда – к заледенелой реке. Вчера он видел, как из проруби достали мертвую женщину. Подошел было – там целая толпа собралась – но вдруг испугался и, не оборачиваясь, быстро пошел прочь. Ему вдруг подумалось, что в убийстве тут же обвинят его и набросятся, раздерут в клочья или там же утопят. Мужиков он боялся. Они походили на каких-то подземных гномов или даже Уэллсовских морлоков. Невысокие, но ужасно широкоплечие, все заросшие нечесаными бородами, с глазами пустыми и тяжелыми, а иногда – веселыми, злыми, как у охотящегося зверя. Он уже знал, что это – не обычные русские мужики. «Сибирь» – как вчера сказал Нечаев. Да, Сибирь.
Он сидел в кухоньке и играл. В животе было пусто, в голове – тем более, и затейливые кружева старинной мелодии, мягко, как хлопья снега, падали на черные лавки, закопченные стены, выщербленный кирпич печи – Вова не очень разбирался в устройстве русской печи (верней сказать, совсем не разбирался), но эта показалась ему какой-то то ли полуразобранной, то ли, наоборот, не до конца сложенной.
Он кажется, сам себя убаюкал музыкой – странное дело, но так и было. Во всяком случае, широкое и некрасивое лицо старухи, ее заполошный и какой-то ненатуральный крик: «Евгенюшка! Евгений Васильевич приехали!», поразили и испугали его, так что даже сердце расколотилось и долго не успокаивалось.
Старуха – Марфа, Глафа? – была довольно высока, но ходила скрючившись, и оттого казалась меньше. Лицо было широкое, какой-то нечистой смуглоты, глаза круглые и черные, будто пуговицы. Сизые, отседевшие волосы аккуратно, волосок к волоску, расчесаны, словно у покойницы или огромной куклы.
– Евгений Васильич! Вы, как же, вернулись? – голос хриплый, с визгливыми нотками, и все кажется фальшивым, поставленным.
– Да-да, – Вова заерзал на лавке, приказал себе успокоиться и снова заерзал.
– Ну и хорошо, ну и ладно. Мы вас все уж заждались, – от этого «мы» на Вову накатила паника – что еще за «мы»? ни о каких «мы» Нечаев не говорил!
– Наездитесь еще по заграницам-то. Батюшка ваш… – она как-то странно всхлипнула, причем получилось чрезвычайно похоже на сдерживаемый смешок. Но все же это был не смех.
Вова только кивнул. «Батюшка? Обманул, подставил, сволочь!»
– Проголодались, чаю, с дороги? А у меня и не готово ничего, как снег на голову. Ты уж посиди здесь, пока я сготовлю, дай мне наглядеться на тебя. Как ты маленький сюда бегал с уроков, помнишь, – она все сюсюкала – и опять неестественно, карикатурно – а сама уже гремела ухватом, и крошила что-то в чугунок, и морщинистой рукой пихала ровные брусочки в черное жерло печи – прямо тысячерукий Шива, поедающий вселенную.
Вова потерянно наблюдал за ней, а из головы никак не лез неизвестный батюшка. Что же это такое? Выставят вон в одних туфлях и халате? Или батюшка тоже сумасшедший? Не весело, живи тут с ними, подстраивайся под их фантазии…А может, и нет никакого батюшки? Старуха-то не в себе, да и Нечаев…Врать ему незачем, кажется.
Но тут в кухню зашел сам Нечаев. Он широко и глупо улыбался, а войдя, пошатнулся и ухватился за косяк. Вова не сразу понял, что он пьян – так это не вязалось с Нечаевым. То, что Сергей Геннадьевич напился, почему-то встревожило Вову. И то, что старуха привычно и даже как бы деловито кивнула вошедшему – это тоже было тревожно.
Нечаев уселся напротив Вовы, развязно улыбнулся и оживленным голосом спросил, – Ну, освоились? Вижу, играете? Это хорошо. Женя, – он склонился к Вове, карикатурно понизил голос и даже подмигнул, – Тоже играл. А я вот только на гармонике! – и заливисто захохотал невесть над чем.
– Ну-ка, Марфа, подай нам с Евгением Васильевичем графинчик и закуски какой! Чай, надо по-русски встретить путешественника нашего, – и он снова нагло засмеялся и подмигнул Вове.
– Откушали бы сперва, – а на столе уж бутыль (никакой не графинчик!) с чем-то мутным, две кружки и деревянная миска с квашенной капустой.
– А огурчиков нету? – робко и по-детски спросил Вова. Ясно было, что не пить не получится, закусывать тоже следовало, а квашенную капусту он терпеть не мог.
– Есть, есть огурчики, – с глубокой язвительностью отвечала Марфа, – Вы раньше не жаловали, а теперь, чаю, соскучились.
Нечаев налил обе кружки до краев – при этом облив Вове брюки. На мгновение их взгляды встретились и Вова понял: он сделал это нарочно. Он, может быть, даже не пьян, или, во всяком случае, не так сильно пьян, как хочет показать.
– За возвращение на родину! – провозгласил Нечаев и одним глотком выпил едва не пол-кружки.
Вова чуть пригубил – слава богу, вроде бы водка, как водка – закусил огурцом и, стараясь быть развязным, сказал, – Отчего ж не чокнулись?
– За упокой пьем, – серьезно отвечал Нечаев.
– Мой? Или родины?
Нечаев одобрительно кивнул, – За, скажем так, абстрактный упокой. Знаете ли вы, что по статистике, за то время, которое нам потребовалось на этот тост, в России умерло семь тысяч человек.