2134: Элемент
Шрифт:
— Как у вас все складно получается, Николай Александрович. Так что вы хотите от меня?
— Задержите всех участников группы, найдите что-нибудь запрещенное. Они там по виду почти все уже упоролись хорошо, можно сразу на горячем брать. Закройте всех в каталажку, подержите пару часов чтоб нужное настроение настоялось, после дайте мне и моему человеку пообщаться с девушкой и гитаристом группы. Думаю, пару часов мне хватит, так что до полуночи я уже уеду.
— Как прям… ух, — ошеломленный наглостью запроса, покачал головой Борис Георгиевич.
— Так я могу рассчитывать
— Я могу рассчитывать, что к завтрашнему утру вы уедете туда, откуда приехали?
— Без сомнений. Если не получится девицу уговорить нормально по-человечески, я ее просто к себе заберу и в клетку посажу, пока ума не прибавится.
— Я сейчас все сделаю, Николай Александрович. Вы только решите, у кого из вас передо мной должок останется — у вас лично, или у Сергея Сергеевича.
— Не могу сказать, что я обладаю широкими возможностями, но, если вам нужно будет кому-нибудь кинуть бутылкой в голову, всегда к вашим услугам, — ответил Никлас, внутренне ругаясь на себя.
Действительно, натворил достаточно на кураже после ночной дороги, можно ведь было все изящнее сделать. Но уже поздно горевать, что сделано то сделано. Шеф-директор, кстати, после слов Николаса рассмеялся, заметно расслабившись и отпустив еще пару замечаний про интересную манеру вести дела в Петербурге.
Организовал все необходимое Борис Георгиевич довольно быстро и без проблем. Пока арестованные музыканты настраивались на нужный лад в камерах, Никлас и Крестовоздвиженский отужинали в открытом для посещения ресторане, посмотрели на танцевальную программу и послушали живую музыку — на сцене выступал местный коллектив со старыми песнями. Некоторые, такие как «Туман» или «Кукла колдуна», Никлас слышал впервые и весьма впечатлился.
После ужина, не сильно торопясь, доехали до отдела полиции. Здесь их уже ждали — Крестовоздвиженского повели в подвал, где в камере сидел гитарист. Никлас же следом за провожатой — той самой женщиной-сержантом из патруля, поднялся на четвертый этаж, где его подвели к двери кабинета.
В помещении — в одиночестве, за столом располагалась заметно нервничающая синеволосая дюймовочка. Глаза заплаканные, на щеках черные дорожки туши, волосы взъерошены; руки за спиной, на запястьях — наручники. Ноги примотаны скотчем к ножкам стула — заметил Никлас чуть погодя. Однако. По-видимому, девушка успешно поведением доказала, что заслуживает особого отношения, которое ей и было по запросу предоставлено. Провожатая дверь за Никласом уже закрыла, оставшись в коридоре, но он почти сразу же выглянул обратно в коридор.
— А можно с нее наручники снять?
Сержант без слов зашла, срезала скотч с ног, потом сняла с девушки наручники.
— Chwala wam dobrzy policjanci! — без тени благодарности на польском произнесла Зоя, сощуренными глазами глядя на женщину. В тоне девушки Никласу послышалась явно читаемая насмешка.
— Господин ведьмак, — вдруг обернулась сержант к нему. — Вы же после разговора заберете эту девицу с собой?
— Что, простите? — не понял Никлас сразу вопроса.
— Вы планируете увезти ее из города, не привлекая к ответственности по закону?
Вопрос был не
— Большая к вам просьба… — поняла ответ сержант. — Не могли бы вы дать нам полминуты наедине?
Странная просьба — причем судя по тону сержанта, если он согласится, сейчас здесь будут кого-то бить. Никлас вопросительно поднял бровь, похлопал ладонью по сжатому кулаку, глянул вопросительно. Сержант кивнула, глядя с настороженностью. Никлас задумчиво хмыкнул, вышел, прикрыл за собой дверь. Почти сразу же услышал из кабинета звонкий звук пощечины, потом раздались глухие звуки ударов, оборвавшие возмущенные девичьи крики, быстро перешедшие в болезненные стоны.
— Большое спасибо, господин ведьмак, — выходя в коридор, произнесла сержант с каменным лицом. Никлас заглянул в кабинет: стонущая от боли Зоя лежала на полу широко открыв рот и уткнувшись лицом в пол.
— Упала? — поинтересовался Никлас.
— Сначала зачем-то дала сама себе пощечину, а потом споткнулась и свалилась на пол.
— Два раза падала что ли? — оценил Никлас как именно Зоя уткнулась лицом в ковер, не обращая внимания ни на что кроме своего состояния, потом посмотрел на сержанта: — Хочу понимать за что именно.
— Она сказала, на польском: Хвала вам добрые полицейские. Если брать первые буквы, то это расшифровка аббревиатуры, которую используют для маскировки грязного ругательства.
— Какого?
«Мужской половой орган в зад полиции», — легко уловил смысл Никлас, когда сержант воспроизвела на польском корневую расшифровку аббревиатуры — на слух от русского варианта произношение почти и не отличается. Кивнув, Никлас зашел в кабинет и закрыл за собой дверь. Произошедшее, неожиданно, вполне укладывалось в разрушение хрустального дворца манямирка, в котором оказалась Зоя при потворстве своего отца. Приходила она в себя довольно долго, около десяти минут. Потом поднялась, глядя с нескрываемой злостью.
— Вы все, твари, у меня за это ответите, я вас…
— Любое действие вызывает последствия, — перебивая, только и пожал плечам Никлас. — Странно, что ты этого не понимаешь: это ж какой степенью ума надо обладать, чтобы так спокойно императорскую полицию оскорблять в лицо. Привет, кстати. Меня зовут Николай, а тебя?
— Да мне насрать как тебя зовут!
— Вы в своем вокально-инструментальном ансамбле все такие невежливые?
Зоя наконец узнала его — заметно напряглась, привстав с места и собираясь закричать. И закричала бы наверняка, если бы недавно не «дала сама себе пощечину и не упала случайно на пол».
— Спокойнее, спокойнее! Я с тобой только поговорить хочу, — произнес Никлас, делая успокаивающий жест опуская ладони вниз.
— Нам не о чем с тобой разговаривать!
— Уверена?
— Уверена.
— Отлично, тогда давай без лишних предисловий. Я прямо сейчас разобью тебе нос, сфотографирую, потом перешлю фотографию твоему отцу с просьбой отправить миллион марок через три дня. И письмом предупрежу, что в случае отказа в следующий раз отправлю ему не фотографию, а отрезанный палец.