419
Шрифт:
Уинстон вздохнул. Вспыхнула зарешеченная лампочка, отъехал засов, открылась дверь. Появилась крошечная женщина, запахнутая в халат. Рядом ее муж в расстегнутой рубашке. Красавец.
— Сын? — спросил он. — Это чего такое?
Увидев Лору, мать Уинстона заулыбалась. Та же самая щербатая улыбка.
— А эта барышня кто? — спросила она.
— Мама, папа. Это моя коллега, предпринимательница из Северной Америки, хотела с вами поздороваться. Мы поздоровались, а теперь нам пора. — Он схватил Лору за локоть и собрался уже оттащить, но она вырвалась, протянула руку:
— Очень
— Балогун. Мариам. А это мой муж Маркус.
Приветствия, рукопожатия; Уинстон между тем все сильнее тянул Лору за локоть.
— Ваша фамилия… Балогун? — спросила Лора. — Не Огун?
— Ой, ну нет, — засмеялась мать Уинстона. — Огун — это у йоруба такой бог железа. Из легенд.
— Правда? Я, наверное, ослышалась. Мне показалось, Уинстон сказал «Огун». Бог железа, значит.
— Железа, да. И рынков. Где кузнецы работают. Просто легенды.
Уинстон не отступал.
— Поздоровались — и хватит. Нам пора.
— Уинстон! — сурово молвил его отец.
— Прости, пап. Но нам правда пора. Прямо сейчас.
Отец вгляделся в сына, заметил наконец струистое одеяние.
— Ты чего это вырядился? А рубашка и галстук где?
Но ответить Уинстон не успел — беседа уже потекла без него. Его мать обеими руками сжимала Лорину ладонь:
— Так где вы познакомились с нашим Уинстоном? Он ни слова о девушке не говорил, у него и времени-то на девушек, по-мойму, нету. Занятой очень. Беспокоюсь я за него. — Она, пожалуй, недоумевала — сын явился, приволок в дом ойибо, но ведь не учительницу по обмену или, упаси господь, журналистку, которая про Разбитое Сердце Африки песни поет. Нормальная предпринимательница, хотя одета, честно говоря, так себе. — Вы тоже в международных финансах? Импорт и экспорт? Такая работа?
— В некотором роде.
— Мама, — сказал Уинстон. — Мы уходим. Пока.
Лора снова вырвалась из его хватки.
— Он обо мне не рассказывал? Как не стыдно, Уинстон. — И, заглянув им через плечо во двор: — Какой красивый сад.
Отец Уинстона посторонился, чтоб она лучше разглядела.
— Хобби у меня. Садик-то маленький. Эвкалипты есть, манго, груша одна небольшая… Видите? Вон там, в углу.
— Какая красавица. Можно войти?
— Нет! Папа, ей пора. У нас нет времени. Может, завтра зайдем.
За это Уинстон получил нагоняй:
— Ты как себя ведешь, сын?
— Можно посмотреть сад? — спросила Лора. — Если это вас не затруднит.
Если пришел гость, ты обязан его впустить.
— Ну конечно. Заходите, заходите. Первый раз в Лагосе?
— Первый. Только что приехала.
— Мисс Пурпур, — сказал Уинстон, — если мы сейчас же не уедем, все потеряно.
«То-то и оно».
— Не слушайте его. Он у нас торопыга. Заходите, заходите.
— Нам пора ехать. Сию секунду! — Уинстон в панике, почти умоляет. — Нам пора. Я вынужден настаивать.
Но поздно. Его родители распахнули дверь, и ойибо проникла в сад.
100
Эмброуз Литтлчайлд умирал долго. Один раз вздрогнул,
Он заикнулся было, мол, я просто дежурил, я не… — но сам себя оборвал:
— Сейчас приеду.
Толку, впрочем, никакого. К приезду Бризбуа Эмброуз уже отбыл.
— Ничего не говорил? — спросил Бризбуа медсестру. — О том, кто это сделал?
— Ничегошеньки.
Пока медики готовили свое заключение, Бризбуа составлял Эмброузу компанию — в тишине, какая наступает подле недавно упокоившихся. Когда тело увезли, Бризбуа задержался у окна. Разглядел силуэт двух жилых домов — отсюда ближе, чем из центра.
Угловая квартира. Свет не горит, окна темны. От этого Бризбуа стало как-то неуютно — он, правда, не понял почему. Попросила фотографии с места происшествия, посмотрела, в расстройстве кинулась за дверь. Не пожелала ни побеседовать с психологом, ни кофе выпить, ни поговорить. Вдову утешат дети, сына — жена и его злость, а дочери куда бежать? Где она сейчас, интересно знать, подумал Бризбуа, — может, сидит дома, не включая света; может, заехать к ней, проведать?
Он не заехал, но если бы решился — что бы он нашел? Пустую комнату, открытое окно, на спинке кровати — узлом завязанные волосы.
101
— У меня здесь, так сказать, оранжерея, — гордо и смущенно сказал отец Уинстона. Тяжелые спелые манго так и просились в рот. — Скромно, конечно, но, по-моему, симпатично. Там у стены финиковые пальмы, а рядом эвкалипт. Вот этот хлипкий малец — это у нас жакаранда. Очень красиво цветет. Северное дерево. Если разрастется, буду стричь. Но вряд ли. Забор высокий, света маловато. — Битое стекло, колючая проволока. — Некрасиво, я понимаю. Но приходится хулиганов отпугивать.
Уинстон замер в дверном проеме — ступать в сад он не желал.
Мать покосилась на него неодобрительно:
— Где твое гостеприимство, сын?
— Стены высокие, но Лагос так и лезет, — вздохнул отец Уинстона. — Иногда с материка надувает сажи — так я пыль с цветов стираю. Представляете? К цветочкам с пыльной тряпкой!
Они перешли к земляной клумбе. Сложенные лепестки — белые, красные.
— Вот и все мое садоводство. Больше мне супруг не разрешает, — со смешком сказала мать Уинстона. — Розы, из Англии. Сейчас темно, а на солнце они светятся.
— Какие красивые, — сказала Лора.
— Я ухожу, — сказал Уинстон.
Она будто и не услышала. Поглядела на дом. Увит плющом. Красивые стены. Прочные. Колониальная постройка.
— И дом у вас прелестный.
Еще шажок, еще на пару дюймов ближе. «Мамочка, а можно, я?..»
Хозяйка от комплимента отмахнулась:
— Эта развалюха? Старый, весь рассохся, как муженек мой. Если б он так чинил дом, как в саду возится, мы бы уже во дворце жили!
Уинстон пытался закруглить беседу, но Лора не собиралась уходить. Может, попросить воды, посидеть, передохнуть. Впрочем, не потребовалось.