78
Шрифт:
Пешеход(оборачивается). Ваши документики.
Временщик достает учебник истории для 7-го класса средней школы.
Пешеход.Это мы еще не проходили.
Временщик.Это ничего не доказывает.
Шкаф.Квиты.
Сон.Вот видите, теперь мы все в одинаковом положении.
Временщик и Пешеход(в один голос). А какое у вас, интересно, положение?
Сон и Шкаф(вместе).
Временщик и Пешеход. Это сон!
Сон раскланивается.
6 Жезлов
Победа
Гарантирует полный успех текущего, или задуманного дела. При самом неблагоприятном раскладе вам все равно успех, но с привкусом скандала. Но, в общем, шестерку Жезлов ничем не перешибешь.
Рустам Гаджиев
Последний на помосте
I
Игра заключалась в том, чтобы оставаться на помосте как можно больше времени.
Каждая из команд гладиаторов могла рассчитывать на привилегии, если их бойцы остались на арене и после зверей и после потоков греческого огня.
Стратегией войны никогда не была сама драка. В нужный момент следует быть твёрдым, как скала, в нужный момент — быстро бежать, далее — демонстрировать чудеса ловкости и храбрости, а потом отлёживаться, притворятся мёртвым или просить пощады — правильно просить, всем видом обещая зрителям зрелище. Авансом. Чудеса изворотливости и решительности. Да и вообще, даже колебания зрителей достаточно, чтобы решить свои проблемы. Сломать кому надо колено, кому-то череп. И не бежать одному, но — со всеми, и — впереди всех.
И всегда на помосте есть такой увалень, который остаётся вопреки всему — всегда израненный обожжённый и исцарапанный, уже не в своём уме — он остаётся на помосте просто, потому что остаётся на нём. Никакой стратегии в этом нет, никакого смысла. Он не испытывает ненависти к чёрным уязвлённым теням, что мечутся с криками в дыму вокруг него — он знает как ранимы и вечно голодны его собратья, этот странный гладиатор вызывает смущение у зрителей и публика всегда вздыхает с облегчением, когда под потоками огня он, наконец, падает и затем, оказывается на носилках.
Никому не приходит в голову, что он превосходный воин, — он не герой, более харизматичные фигуры внушают помосту ужас и трепет, одним появлением, короли арены, освящённые чередой убийств и неизменным выживанием.
Последний же дурак, который остаётся на помосте, похож на какую-то птицу бедствий, живущую в бурях и рождённую для бурь.
Возможно, в другую эпоху он стал бы великим героем, возможно, его несгибаемая глупость стала бы верой и твёрдостью вдохновляющей людей, кто знает. Всё возможно на этом свете. Но нынешние герои имеют каменные лица и богатый арсенал быстрой способности к предательству. Нарушать правила там, где, кажется, нет правил — вот искусство войны.
Формально герой этой истории делал именно то, чего требовала игра — оставался на помосте дольше всех. В реальности его мотивы были глубоко личными, он словно выполнял какое-то своё призвание, выполнял всем существом — и мог в безнадёжной ситуации вытаскивать раненых, которые умирали у него на руках, защищать слабых, которые записаны судьбой в жертвы, или проявлять человечность более простым способом — оставаясь на помосте вопреки здравому смыслу.
Он
Его сваливали ко мне, под помост. Никому не хотелось отомстить чудаку, всё-таки его «подвиг» номинально приносил команде какую-то утешительную жратву. Ко всему прочему его выступления были редки из-за ужасных ран, он неделями отлёживался на моих коленях, под помостом и много раз кровь уже лилась снова, а он всё ещё бредил.
Я не часто видела его выступления. В какой-то момент я поняла, что не могу смотреть.
Он был для меня бесполезным рыцарем, воином души какого-то растения или божества — какой-то силы, которой не было среди моих карт. И я не могла гадать для него, я могла только считать разрывы на его теле. И плакать.
Он приходил ко мне в невменяемом состоянии, а чаще его приносили, забрасывали как собаку под помост — он и не думал убегать, а если бы убежал, никто сильно не опечалился от потери такого раба. Поэтому он жил вне клетки, но не в доме, как горожанин, а под помостом, где проливалась его кровь. Так будто помост был его Родиной — так иногда казалось, потом он приходил в себя, начинал говорить и это ощущение развеивалось. Я хочу рассказать здесь о наших разговорах, не знаю, зачем это нужно — передавать слова героя-неудачника, человека, выходящего под огонь со смутным предназначением и подвергающего себя ужасным увечьям ради этого предназначения. Наверное, оттого, что его слова были как будто какой-то комнатой, которая открывалась в темноте, посреди ада, в котором мы жили. Первое, что он мне сказал, было: "А знаете, я тут полежу"… — и тут же забылся — не успела я извиниться, что заняла его место. Тогда я была любовью надсмотрщика, но мать-гадалка, управляющая нашими судьбами, на следующий день увидела меня с этим странным воином, содад, неудачником, остающимся на помосте дольше всех — и сказала, ты будешь с ним, девочка, это надо использовать.
II
— Когда бежишь ото льва, ссышься просто так, от страха. Там это нормально. Потом начинаешь презирать себя за этот страх. Ненавидеть себя. За то, что дошёл до этого, — говорил содад. Он пожимал в темноте плечами и пил воду.
Он пил её литрами, как будто восполнял кровь, которая из него изливалась.
— Я потерял столько друзей, что меня считают дураком. Это ничего. Я могу уйти из игры. Меня держит какая-то мелочь. А сейчас можно лежать в темноте и ни черта не делать.
Он сидел на каменной скамье, у стены и глаза его разглядывали что-то далёкое.
— Нас нет, — говорил он грубо. — И мы можем делать ужасные вещи. И мы их делаем.
И я видела, как эти ужасные вещи делали вокруг.
А содад сидел в темноте подвала, схватившись руками за прутья над головой, как ленивая, израненая обезьяна.
Он раскрывался и делал меня счастливой, и я успокаивалась. А он спал, как беспокойный ребёнок, подёргивая руками и ногами. Через него всегда текла река, даже во сне. И мне было страшно. Тяжёлая болезнь одиночества вливалась в меня. Вокруг было эхо подземного мира, пауков и голодных ящеров, а я, впускающая в себя полумёртвого, казалась себе мотыльком, отрастившим в подвале крылышки. Но это проходило, когда он сидел вцепишись в прутья и говорил.