А-Два
Шрифт:
Разговаривать по элофону в такой обстановке было можно, но тяжело, поэтому Корсак озаботился поисками закрытой телефонной будки. Озаботился, и, конечно, искомое вскоре нашел.
Вдоль одной из стен зала ожидания выстроился целый ряд разноцветных остекленных контейнеров: синих городских и красных междугородних. «Интересно,» - вдруг подумал капитан второго ранга, направляясь к ближайшей синей коробочке, и нашаривая по пути в кармане заветную двухкопеечную монету. – «Почему нельзя сделать так, чтобы из каждой будки можно было бы звонить куда угодно?»
– Алло, девушка? – вопреки
– Центральная, - голосом милым, но казенным, отозвалась девушка.
– Ваш личный номер?
«Автоматон» - слегка расстроился Корсак. «Ну и ладно».
– Двенадцать двадцать три ноль шестьдесят два, - максимально разборчиво, четко артикулируя сказанное, выдал подзграничник.
– Приготовьте личную карточку.
Корсак добыл из кармана кителя и поднес к считывателю аппарата кусок служебного пластика. Считыватель дружелюбно подмигнул зеленой лампочкой.
– Личный номер принят. Слушаю Вас, товарищ капитан второго ранга.
Голос то ли автоматона, то ли просто очень сдержанной и вежливой девушки по ту сторону телефонной линии был громок и отчетлив, и всё сказанное Корсак понял сразу. Ожидаемая комиссия снова была перенесена, на этот раз, со среды на пятницу, а это значило, что ему, Корсаку, предстояло пребывать в городе на Неве еще минимум два дня.
В конце концов, никто не мог дать гарантии того, что комиссию не перенесут еще раз, и ожидание не затянется сверх положенного, а потому требовалось сделать сразу несколько дел.
Первым делом было решено прогуляться до комендатуры: отставка отставкой, а порядок быть должен, пребывание командира или бойца в населенном пункте обязано быть зафиксировано где надо и кем следует. В такой фиксации, правда, не было никакого толку вот уже лет десять — с того дня, как в обращение ввели личные карточки нового образца: теперь каждый воинский начальник подходящего ранга мог отследить местонахождение подчиненного с точностью до метра.
Однако, изменения в военной среде происходят небыстро, правила меняются редко, и отметиться в комендатуре все равно следовало.
Дверь, украшенную скромной табличкой «Военная комендатура Узла», старший сержант Бурзум распахнул рывком, напугав нечаянно стайку — человек семь или восемь — полурослиц. Полурослицы старшему сержанту немного досаждали: они вольготно расположились на ступеньках прямо у комендатуры, игнорируя столики расположенного неподалеку летнего кафе. Полурослицы мешали пройти, а также болтали и смеялись, причем орк автоматически отметил выраженный молдавский акцент.
Разумеется, ни акцент, ни беззаботная болтовня не были ни причиной, ни поводом: просто так совпало, пугливые хохотушки и внушительно-резкий дядя в форме.
Не то, чтобы в этом — не запугивании юных гражданок, а резком и порывистом поведении — была какая-то настоящая необходимость, но силушка молодецкая бурлила и требовала выхода, а еще Бурзуму страшно хотелось выполнить одно из первых настоящих поручений начальства как можно скорее и толковее.
Дежурный по комендатуре нашелся там, где и положено — на своем рабочем месте, за
Все было бы хорошо, сиди дежурный правильно и как положено, но сидел он не лицом к двери, а, совершенно возмутительным образом, к ней же спиной. Точнее, прямо сейчас дежурный от двери отвернулся: на небольшой тумбочке закипал электрочайник, значит, следовало извлечь из ящика чашку с заранее насыпанной заваркой.
– Дежурный!
– возмущенно, во всю мощь могучих легких, заорал Бурзум.
– Что за безобразие на рабочем месте? Отставить гонять чаи!
Дверь, увлекаемая мощным пружинным доводчиком, громко захлопнулась. Искомый дежурный развернулся, не вставая со стула, и орку немедленно стало не по себе.
Отчего-то вспомнился лейтенант Нефедов, гонявший новобранцев в учебке, и его слова, сказанные давно и далеко, но, казалось, прямо здесь и сейчас. «Это залет, боец!» - всплыло где-то внутри, за мощными надбровными дугами.
– Исенмесез, херметле эти, - только и смог выдавить сквозь мигом пересохшие губы старший сержант государственной безопасности.
Мало того, что дежурный оказался не ожидаемым сержантом, то есть, на армейские деньги, тремя званиями ниже самого товарища Бурзума, а целым майором! Нет, еще дежурный был орк, причем из того же рода, что и сам возмутитель спокойствия (на последнее обстоятельство зримо указывала клановая татуировка, украшающая левую щеку комендантского майора). По всем законам и традициям, уставным и неписанным, Бурзум совершил ошибку, и ошибку страшно стыдную: свой своих не спознаша, да еще и нахамил старшему и по званию, и по роду.
– Утыр, улым, - майор орочьей национальности, против ожидания, немедленно ругаться не стал, а даже предложил присесть.
– Чай эчясен?
– и посмотрел с улыбкой лукавой, как когда-то Ильич на знаменитого Бобика, как бы говоря всем своим видом: «Э, иптэш Бобинский!»
– Извините, товарищ майор, - от волнения перешел на советский язык старший сержант.
– Дело совсем срочное. Отлагательств совершенно не терпит.
– Ну, раз не терпит, - майор открыл стол и секунд десять вглядывался внутрь ящика.
– Раз не терпит, тогда поторопись. Твой капитан второго ранга двинулся в гостиницу, вполне успеешь.
Бурзум похолодел. Кроме того, что получилось стыдно и неудобно, сотрудник комендатуры оказался серьезным разумником: значит, все несложные мысли старшего сержанта были сейчас у командира как на ладони. Мыслей было много, они были всякие, но главная просто билась молоточком в висок: «Не упустить гада! Уйдет же, матерый!»
– Даже так.
– Дежурный, а, скорее всего, целый комендант, нахмурил густые брови.
– Помощь потребуется?
– Никак нет, - отчего-то старорежимно, как в кино про царских офицеров, вытянулся во фрунт Бурзум.
– Там товарищи опытные, справятся! Ну, должны справиться. Наверное.