А-Два
Шрифт:
– Если ты интересуешься моим мнением, - золотозубая улыбка Нечипоренко явственно означала сразу две вещи: «интересуешься ты, как же» и немного «куда ты денешься», - то варианты равноценны. Строители обещали закончить через два или три месяца, но ты ведь все понимаешь...
Куяным понимала. Еще она понимала, что поселиться навсегда в провинциальном Каутске, городке меньшем, чем родной город, хотелось еще меньше, чем даже устроиться на работу в колхоз. Поэтому девушка решила поступить так, как неоднократно до нее делали основоположники, теоретики
Вообще, Каутск не был ни бедным (при нем находился военный аэродром, обеспечивающий всех жителей городка отличной работой и интересным досугом), ни особенно провинциальным: подумаешь, всего три дня дирижаблем или семь — поездом, и ты, например, в Москве! Сары-Тоо же и вовсе был областным центром, столицей горного края, знаменитого Желтогорья. Золотистые же срезы кусков породы, иногда вымываемых горными реками, отсвечивали вовсе не железным колчеданом, а самым настоящим самородным золотом.
Куяным знала об этом доподлинно и очень хорошо, но у некоторых ее намерений была своя причина. Сильный и приятный голос, миловидное, пусть и немного клыкастое, лицо, пластика гибкой акробатки и замечательная фигура, тонкая и звонкая, вызывали неизменное восхищение парней и тихую зависть девушек. «В театр тебе надо» - говорили завистницы. «Или в кино. Поезжай в большой город, поступай в артистки, будем потом сами себе завидовать, что с тобой вместе учились!»
Завершающая мысль «достанется больше женихов» не произносилась, или, по крайней мере, произносилась не вслух. Поэтому Куяным хотела в артистки, собиралась в артистки и все время думала о том, как она будет этой самой артисткой: для этого действительно следовало поехать учиться в одну из столиц.
Ганна Остаповна отвлеклась: она внезапно и величественно приподнялась в кресле и заорала что-то грозное и запрещающее голосом трубным и басовым, имея в виду увиденных в окно безобразников. Безобразники, братья Раиль и Наиль Губайдуллины (в детском доме их называли, соответственно, Рельс и Гвоздь), задумали очевидную шалость. Шалости братьев Губайдуллиных нередко становились пакостями, те, в свою очередь, грозили перерасти в чрезвычайное происшествие, а вновь отстраивать, например, автобусный гараж сейчас было некстати: не хватало времени и фондов.
Безобразники то ли вняли, то ли и без того собирались заняться созидательным трудом, но во дворе детского дома их почти сразу не стало. Директриса вернулась мыслями к Тычкановой и ее проблемам.
– Скажите, Ганна Остаповна, а можно третий вариант?
– Куяным вдруг подумала, что идея, исподволь вложенная в голову многочисленными советчиками, имеет право на воплощение.
– Что, если вместо квартиры мне — открытый сертификат? Тогда я поеду в Казань, Москву или Ленинград, и мне там дадут комнату или даже малосемейку!
– Ой, да что ты будешь делать в большом городе?
– поговаривали, что в бурной юности Нечипоренко подвизалась на тучных нивах городского строительства как раз в одной из союзных столиц,
– Ты там никого не знаешь, тебя там никто не знает. Что будешь там делать? В уборщицы пойдешь? В санитарки?
– А хотя бы и в санитарки. Труд у нас везде почетен, где какой ни есть!
– к месту процитировала классика девушка.
– Дадут комнату, пойду в больницу санитаркой, выучусь на медсестру, потом на доктора! Поди плохо, доктором-то быть! И по химии с биологией у меня круглые пятерки, справлюсь!
– Ох, милая моя Куяным...
– растрогалась директриса.
Спустя три часа дня Куяным Тычканова, обремененная грузом прожитых лет, аттестатом зрелости установленного образца и внесенным в личную карточку сертификатом на право получения двадцати метров жилой площади в городе Пушкин, СССР, оставила почти родной, но нелюбимый Сары-Тоо. Стучали колеса плацкартного: впереди были семь дней пути и три пересадки.
На Пулковский узел города-героя, четырежды орденоносного Ленинграда, четвертый, последний, поезд, удобно прибыл в три часа дня. Впереди был эсобус в город Пушкин, расположенный в ближней к столице части Ленинградской области, блестящая карьера настоящей актрисы, и, конечно, целая огромная жизнь.
***
Российская Империя, Варшава, Январь 1910 года. Много лет назад.
Гальванёр Александр Макаров и другие.
Паровоз издал протяжный гудок. Люди, сновавшие туда-сюда по перрону, и вовсе уподобились муравьям: забегали вдвое быстрее и втрое бестолковее, подчиняясь, впрочем, довольно понятной системе. Часть из них покидала поезд, другая часть стремилась на поезд сесть, кто-то профессионально помогал или бестолково мешал что первым, что вторым.
Саша Макаров, небогатый мещанин по виду, гальваномонтёр городских мастерских по профессии и пламенный социалист по душевной склонности, наблюдал суматошное движение человеческих масс с довольно удобного, но слегка необычного насеста: он оседлал опорный столб, торчащий в центре перрона. От столба во все стороны расходились провода, электрические, телеграфные и даже телефонные, и Саша делал то, что и было ему положено по должности и окладу: открыв небольшой шкафчик, старательно искал поломку.
Поломка выражалась в неприятности, случившейся с телеграфом: то ли обрыв линии, то ли короткое замыкание, то ли еще что-то, но телеграф не работал. Поломка была внесена в особый журнал работ, работа выполнялась совершенно официальным образом, а о том, что оную поломку сам Макаров и устроил часом ранее, знал только сам монтёр.
«Вон вы,» - думал сам про себя Саша, одновременно посматривая вниз со столба и тыкая, будто наугад, толстым магнетожезлом куда-то в переплетение проводов. «Сатрапы. Псы. Чуете поживу! Ништо, сегодня воротитесь в конуру без добычи!»