A.D. 999

Белл Жадриен

Музыка умолкла, когда они увидели его. Безмолвно глядели они на тварь пресмыкающуюся, и на лучезарных лицах их отразились неприязнь и отвращение. Горестно дрогнуло сердце в груди Червя.

— Вижу тебя, — послышался голос, тихий, как летний ветерок, колышущий листву деревьев. — Знаю тебя. Приди ко мне.

Это сама королева позвала его, и он пошел к ней, лелея искорку надежды, зародившуюся глубоко внутри него. И была королева воплощением луны и звезд, во всяком случае, такой виделась она Червю, вся серебристо-белая и мерцающая. И волосы ее отливали

золотом, а глаза были глубоки, как сновидения.

— Не добровольный ты пособник злу, — продолжала она. — Приди же ко мне, бедное создание.

И он медленно приблизился к ней и возложил чудовищную голову свою на ее колени. И закрыл он глаза свои, ощутив на лбу своем прикосновение легкое, словно паутинка. Нежно ласкала она чешуйчатую его голову, и содрогнулся он внутренне, почувствовав любовь в прикосновении ее.

— Люблю доброту твою. Люблю терпение твое. Люблю отвагу твою. — Легкий поцелуй запечатлелся на лице его. — Исцелись же.

Солнце пробудило его ото сна; солнце, лучи которого упали на бледную человеческую плоть. Был он проклят коварной и злобной, а исцелила его наипрекраснейшая, увидевшая человека внутри чудовища.

Деревня Гленнсид

21 ноября 999 года

— Слишком рано! — вопила Майред, извиваясь на шерстяных одеялах. Испарина блестела у нее на лбу, а руки сжались в кулаки, будто она намеревалась физически подчинить себе судьбу. — Мать Бригида, слишком рано…

Кеннаг промолчала, зная, что, конечно, слишком рано этому ребенку появляться на свет. Она вообще не ожидала, что он будет жить, во всяком случае, он не прожил бы и нескольких мгновений, покинув материнское лоно. Еще не сформировавшийся, он был бы чудовищем, а не человеческим дитем.

— Кеннаг, — обратила мать свое напряженное лицо к дочери. — Кеннаг, ты много знаешь. Многое умеешь. Останови. Останови роды.

— Не могу я, мама, — ответила Кеннаг, стараясь говорить спокойным голосом и сохраняя на лице маску озабоченности.

Но под ней, маской этой, она торжествовала. Это дитя никогда не должно было быть зачато. Будет справедливо, если оно не выживет. И все же Кеннаг сострадала боли, которую испытывала сейчас ее мать.

Майред откинулась на постели и безмолвно заплакала. Слезы добавили болезненного блеска залитому потом лицу. Свет от очага и свечей поймал этот отблеск и придал ему оранжевый оттенок.

Мораг, худая и бледная, с черными густыми волосами, обвязанными, как у Кеннаг, лентой, ничего не сказала, снимая с огня дымящийся котелок. Вылив его содержимое в чашу и добавив туда холодной воды из кувшина, она передала дымящуюся, благоухающую жидкость Кеннаг. Та еще раньше намешала в кипящую воду целебных трав. Кеннаг не хотела, чтобы потом кто-нибудь говорил, что смерть ребенка — на ее совести, что она ничего не предприняла как повитуха.

А снаружи бушевала снежная буря. Кеннаг поежилась, когда особенно яростный порыв ветра с воем пронесся мимо маленькой хижины.

— Поддерживай огонь, — приказала она Мораг. Молодая женщина кивнула

и принялась собирать разбросанный по полу хворост.

Майред низко, утробно застонала от боли. Кеннаг быстро помыла руки. Торопливо пробормотав молитву, обращенную к Бригиде, Великой Матери, она сосредоточила все свое внимание на матери собственной. Прежде всего она осторожно приподняла ноги Майред так, чтобы пятки приблизились к ягодицам. Майред жалобно захныкала.

— Мораг, — позвала Кеннаг свою помощницу, — посвети мне.

Когда Мораг поднесла горящую свечу, Кеннаг завернула наверх рубаху Майред и как можно осторожнее ощупала пальцами раздувшийся живот матери. Майред вздрогнула от прикосновений дочери.

— Пошевелился, — сказала Кеннаг, обращаясь к Мораг. — Он на подходе.

Мораг кивнула, потом спросила шепотом:

— Он ведь не выживет, правда?

Кеннаг задумалась, что ответить. У самой Мораг было восемь детей, пять мальчиков и три девочки. Она родила бы и девятого, если бы не травы Кеннаг. Девятый ребенок плюс раненый муж, который не мог работать в поле как прежде, означал бы катастрофу для Мораг и ее семьи. Детей Мораг любила, но, трезво рассудив, что девятерых ей не потянуть, спокойно восприняла потерю последнего ребенка. Так что Кеннаг могла сказать ей правду.

— Нет, — тихо прошептала она. — Ему нет еще и семи месяцев… нет, он не выживет.

Только у Народа Эльфов детей вынашивают семь месяцев, подумала про себя Кеннаг, а я сомневаюсь, что ублюдок, изнасиловавший мою мать, был одним из них.

Мораг опустила глаза. Майред нарушила тишину громким, долгим криком боли. Мораг отошла на секунду и вернулась с палочкой для прикусывания.

— Вот, Майред, — ласково сказала она. — Возьми ее в рот. Она облегчит боль.

Майред взглянула на молодую женщину покрасневшими, измученными глазами. Она-то сама уже рожавшая, для чего нужна эта палка, чтобы крики роженицы не отвлекали повитуху? Но тем не менее покорно открыла рот.

— Мораг, быстро сюда, — приказала Кеннаг, — мне нужен свет!

Мораг тотчас же подошла к ней. Пламя свечи показало Кеннаг то, что ей требовалось увидеть, и дальнейшее обследование пальцами подтвердило это. У Майред отошли воды, намочив одеяла под ней, и проход расширился.

Майред напряглась.

— Тужься, — сказала Кеннаг. — Тужься сильнее, мама!

Со стоном, приглушенным палкой, Майред натужилась.

— Еще.

И снова Майред напряглась.

— Вижу головку, — сообщила Кеннаг. — Тужься еще, мама.

Постепенно, сантиметр за сантиметром, перепачканное кровью существо, которому предстояло стать ребенком Майред, выскользнуло на свет Божий. Мораг поймала его в чистое одеяло и метнулась к очагу, чтобы обмыть новорожденного в теплой ароматизированной воде.

— Кеннаг…

— Что, Мораг?

Кеннаг, стараясь, чтобы родовая кровь не капала с рук на пол, подошла к Мораг. Голос молодой женщины прозвучал напряженно, но с каким-то странно ровным оттенком, и когда Кеннаг приблизилась к ней, Мораг подняла ребенка.