Абориген
Шрифт:
– Господин Гардус? Север Гаевич? – спросил один из подошедших, бритый наголо и горбоносый. Они остановились грамотно, этот шагах в четырёх, второй на полшага позади.
Я опустил Кумико на землю. Голова её безвольно откинулась.
– Чем обязан? – спросил я, не поднимаясь с колена, морщась и прижимая руки к животу.
Того, который остался в дирижабле, я уже узнал: это он сидел в «Крауфе», держа в руках винтовку – наверное, точно такую же, как сейчас лежала у него на коленях; и не исключаю, что это всё-таки именно он стрелял в Игната, а никакой не замаскированный стрелок в толпе или в доме напротив.
Он не удостоил меня ответом, стал оглядываться по сторонам – а потом, вытянув шею и по-куриному наклонив голову, уставился на Кумико.
– Я слушаю вас, – прокряхтел я, встав и по-прежнему прижимая к животу руки; меня очень убедительно покачивало.
– Так-так-так, – хмыкнул горбоносый. – Ещё и укрывательство преступных элементов. Незаконный промысел, незаконная техническая деятельность, да ещё и укрывательство. Вы, господин Гардус, опасный анархист! Вами должна заниматься Канцелярия!
– А вы кто? – спросил я.
– Вам кто-то позволил задавать вопросы? Ну-ка…
Пока длился этот короткий и исключительно содержательный диалог, дирижабль по инерции медленно разворачивался и медленно приближался ко мне, ламантинец был, наверное, очень хороший стрелок, но средний пилот.
(Я мог позволить себе стрелять только наверняка: пальба по дракону показала, что у старого разбитого револьвера с кустарными патронами кучность, как у садовой лейки. И если на дракона я потратил почти весь барабан, и ладно, – то сейчас ситуация была острее…)
Я раздвоил зрение: правым глазом смотрел на горбоносого, левым, как бы уплывшим, выцеливал пилота; засветились перекрестье и дальномер, тридцать семь метров, тридцать пять, на этой дистанции в голову я могу и не попасть, подождём до тридцати…
– Я сказал: руки за голову! Что, не понятно?
– Я не могу… – жалобно; тридцать три метра. – Я ранен…
– Ты же её тащил! – горбоносый шагнул вперёд, специфически изгибая кисть правой руки, сейчас в неё скользнёт из рукава метательный (или просто обдирочный) нож. – Ты же свою девку на руках…
Тридцать. Всё-таки и тридцать – далеко.
Я перевёл перекрестье прицела со лба на грудь пилота. И, задержав дыхание, особым образом сократил диафрагму.
Руки, подчиняясь теперь не только мозгу, выхватили из-за пояса револьвер, взвели курок и прямо от живота пустили пулю в центр перекрестья. Я мгновенно перевёл прицел на горбоносого, он уже производил замах, и выстрелил – в лоб. Попал ниже, но на результат это не повлияло. Третий выстрел я произвёл уже из нормальной стойки и с вытянутых рук – в правое плечо сутулого. Четвёртый – ему же в колено.
Снова
Стреляю.
Всё.
Вот теперь всё.
Выдыхаю. Ещё выдыхаю. Жду.
Трудно сказать, что испытываешь, когда имплант отключается. Что-то лопается внутри или рвётся… не совсем так, хотя похоже.
А перед этим тебе как будто ткнули – не сильно, но очень точно – в солнечное сплетение.
Вот теперь можно дышать. Вдох…
Первый, как всегда, получается со стоном.
Тетрадь двадцатая
Гагарин
Никаких средств связи у нас не было – а скорее всего, мы просто не могли их найти. Может быть, надо было встать перед пустой стенкой – скажите, зачем землюкам пустая матово-серая полупрозрачная стенка? – и каким-то особым образом щёлкнуть пальцами…
В общем, нашёл я только часы, и на этом мы решили успокоиться.
Да, и ещё смешная вещь: то, что я по привычке посчитал баком для воды, оказалось багажником. Бака на мотоцикле просто не было, а в реакторе – размером и весом с четвертинку кирпича – каким-то образом сразу образовывалось электричество.
На всякий случай я снял с других мотоциклов три реактора про запас. Ну и заодно попытался разобраться в тонкостях управления. Во всё не вник, но навигатор мне стал понятен. И ещё такая полезная функция, как изменение профиля шин. То есть их можно было сделать узкими и почти гладкими – или широкими и шипастыми, в зависимости от дороги.
А дорога, если судить по навигатору, нам предстояла всякая. Потому что вот эта выглаженка, ровная и шершавая, как лента наждачной бумаги, по которой уехали грузовики – она идёт только до аэродрома, и оттуда, надо полагать, технику вывезли на огромных треугольных воздушных транспортах-тысячетонниках, все наверняка видели их, они не раз появлялись и по нашу сторону Стены. Не знаю, что землюки на них вывозили…
Нам же с Лю предстояло ехать по гребню хребта Гюльви: это такая дуга из девяти небольших островов, соединённых перемычками (и в двух местах – небольшими мостами). Хребет Гюльви, часть берега острова Срединного и хребет Шиманского образуют почти правильную дугу, половину окружности, это древний – два миллиарда лет, написано в учебнике – метеоритный кратер; как внутрь этой окружности попали Минус, Котур и Снегири, не считая двух десятков мелких островков и скал, – для меня загадка. Север говорит, что произошёл сдвиг сейсмических плит, вызванный той же катастрофой, что выбросила на высокую орбиту почти всю воду планеты. Ну, может быть.
В общем, на экране навигатора дорога по гребню хребта была обозначена, а вот что там не говорилось и не показывалось, так это когда её последний раз чинили и расчищали.
Но разве у нас был хоть какой-то выбор?
112
Я проводил взглядом уплывающий дирижабль. Близок локоть… Досадно было потерять такую ценную в предстоящей гонке вещь, как настоящая винтовка. Не говоря уже о решающих уликах в деле убийства Снегиря. Но…
Но.
Кумико дышала, и пульс был нормальный. Я усадил её в кабину, пристегнул – и подошёл к последнему бандиту. Было почти невозможно улететь, не задав ему пару вопросов.