Ада Даллас
Шрифт:
Я почувствовал, что краска бросилась мне в лицо, но я не знал, к чему относятся ее слова.
Лицо ее по-прежнему было непроницаемым.
– Я к вашим услугам, миссис Даллас. Всего хорошего.
– Всего хорошего, полковник.
Стоял июньский полдень, тополя отбрасывали длинные остроконечные тени на мостовую, а воздух без единого дуновенья ветерка был тяжел и неподвижен. Я ехал и мысленно повторял каждое слово и каждую фразу нашей беседы. Ни зеленого света, ни красного, ни желтого. Ничего.
Что дальше?
СТИВ ДЖЕКСОН
Уходили
Тем временем продолжались заседания законодательного собрания, то принимающего, то не принимающего сотни законоположений, порой таких непонятных, что нельзя было догадаться, откуда они взяты и для чего предназначены, а порой изложенных столь витиеватым языком, что истинный смысл их был схоронен навечно.
Оказалось, что администрация лишь на словах готова провести в жизнь предложения в области социального обеспечения. На деле все это выглядело совсем по-иному.
Законопроекты пропускались через комитет, который должен был в обеих палатах высказаться в их пользу. Но как в законодательном собрании, так и в сенате они были словно опоясаны шелковыми путами. Никто не выступал против, все были за. Но почти каждый выступавший желал внести поправку. И было ясно, что они обречены. Избитый прием! В обеих палатах законопроекты будут долго исправлять, поправлять, переправлять, потом направят в объединенный от обеих палат комитет для обсуждения разногласий. Комитет попытается или, по крайней мере, сделает вид, что пытается, прийти к какому-то компромиссу. Снова все это подвергается обсуждению в каждой из палат. А там и сессия придет к концу. Проекты эти и не отвергнут, и не примут, и вроде против тоже никто не выступал. Все в порядке.
Такой волокиты могло бы не быть лишь при одном условии: нужно, чтобы этого захотел Сильвестр. А почему бы ему не захотеть? А вот почему: он вовсе не собирался сразу выполнять все предвыборные обещания. Кое-что следовало оставить для следующей сессии, которая состоится через два года, кое-что – для очередных выборов через четыре года и для очередного губернатора – Сильвестр сам решит, кто им будет.
На последней неделе июня в области социального обеспечения был принят один-единственный закон – об увеличении пособия по безработице на пять долларов в неделю.
И только неугомонная деятельность Ады Даллас нарушала неподвижность тех жарких дней начала лета.
Вместе с женами членов законодательного собрания которые называли себя "третьей палатой", она металась по приемам, коктейлям и обедам. Она была королевой всех этих сборищ, и я понимал, что это одновременно и льстит ей, и вызывает у нее отвращение.
Я знал, что вместо этого ей хочется присутствовать на обедах в лучших домах Нового Орлеана, участвовать в благотворительных базарах, в карнавалах и празднествах, быть в центре внимания
Раза три-четыре нам довелось повстречаться в коридорах Капитолия, но только в последний раз она заметила меня, глаза ее расширились, она попыталась поймать мой взгляд. Я ответил ей быстрой улыбкой и повернулся к своему собеседнику. Еще раз я увидел ее в компании жен законодателей в ресторане отеля при Капитолии. Она над чем-то старательно смеялась. Оторвав взгляд от накрытого белой скатертью стола, она увидела меня, и на мгновенье какое-то облачко грусти набежало на ее лицо. Но уже через секунду оно исчезло, и я так и не понял, было ли оно на самом деле.
Закончилась первая половина сессии, и побежали вторые тридцать дней. Во вторник после очередной передачи последних известий я вышел из Капитолия, чтобы отправиться к себе в отель. Я сел в машину и включил стартер, но зажигание не сработало, хотя машина только вышла из ремонта и должна была бегать "как новая". "Позвоню в автоклуб из отеля", – решил я и отправился пешком. Я вышел из парка и, миновав одну тенистую улочку, только свернул на Третью улицу, как увидел, что рядом остановилась желтая машина. Я повернулся и увидел за рулем Аду.
– Привет! Подвезти тебя? – спросила она.
Я сел в машину. Я был слишком удивлен, чтобы сделать что-нибудь другое. Машина тронулась.
– Какое совпадение! – заметил я. – Моя не завелась.
– Правда?
Я смотрел на ее лицо на фоне убегающих назад деревьев и домов. А потом перевел взгляд на грудь, чуть касающуюся руля, и прикрытые юбкой бедра, плотно прижавшиеся к подушкам сиденья, и от ее физического присутствия меня словно обдало жарким дыханием. В горле пересохло, ладони стали влажными. Я закрыл глаза, силясь представить пустынный дощатый настил и яхту, отваливающую от пристани. А когда открыл, снова увидел лицо Ады, такое спокойное и прекрасное, словно того дня никогда не было и с той поры ничего не произошло. Если стереть все из памяти, мелькнула мысль, может, ничего и не было и ничего не произошло. Кроме Ады, живой и невредимой. Если стереть...
Нет, было и произошло.
Она вдруг улыбнулась застенчиво и вместе с тем вызывающе, и я ощутил не только ее физическое присутствие, но и то обаяние, которое так сильно влекло меня к ней.
– Это было не совпадение, – сказала она. – Я увидела тебя из окна.
Окруженные десятками машин, мы ехали по Флоридскому бульвару.
– Угостишь меня кока-колой? – спросила она.
– Даже виски.
– Только в закусочной, где можно не выходить из машины. Сам понимаешь, жена Цезаря и все прочее...
– Конечно, – согласился я. – Сделай одолжение.
Она быстро взглянула на меня, и губы ее дрогнули.
Мы остановились в тени возле экстравагантной закусочной. Мальчишка-официант в белой треуголке принял заказ и принес две бутылочки кока-колы.
С минуту мы молчали. Потом, оторвав взгляд от соломинки, она отчетливо проговорила:
– Почему ты ведешь себя как дурак?
– Наверное, такое уж у меня счастье.
Эти фразы прозвучали отзвуком тех, что были сказаны в Мобиле несколько лет назад.