Ада Даллас
Шрифт:
Спустя два дня мы все были у него в кабинете. Жара, казалось, ничуть не влияла на него: такой же отутюженный темной шелковистой ткани костюм, словно он сидит под стеклянным колпаком.
– Все можно устроить. Можно, разумеется, устроить и прием в клубе "Орлеан".
– Я хочу спросить, можем ли мы сделать так, чтобы все прошло гладко? И получилось?
Я еще никогда не слышал, чтобы она о чем-то просила: еще минута, и она будет молить. Она не сводила с Сильвестра жадного взора широко открытых глаз.
Он посмотрел на нее сверху вниз с улыбкой всезнающего человека.
– Кто знает?
Она кивнула, не спуская с него жадного взгляда.
– Я решусь на это. Я готова. – Она вздернула голову. – Какое время вы предлагаете?
– Пожалуй, конец ноября.
Лето перешло в осень, да и осень уже кончалась. Университет Луизианы одержал победу над Райсом и Алабамой, и мы неплохо по этому поводу повеселились, но Ада мечтала только о поездке в Новый Орлеан, и ни о чем другом. Наконец, дня за два до Дня благодарения, мы очутились в белом доме на Сент-Чарлз-авеню, который она сняла для нас почти до лета, чтобы провести там великий пост и побивать на белом карнавале. В День благодарения мы поехали на бега и сидели в своей ложе все восемь заездов. То и дело мелькали магниевые вспышки, нам отвели целую страницу в одной из газет. Но Ада снова бесновалась, потому что в светской хронике про нас не было ни строки.
После праздника я вернулся в Батон-Руж, а она осталась в Новом Орлеане. По-видимому, у нее было там очень много дел.
СТИВ ДЖЕКСОН
По окончании сессии я вернулся в Новый Орлеан. Теперь я был в восьмидесяти двух милях от нее, достаточно далеко для того, чтобы не обманывать себя, уверяя, что она мне совершенно безразлична. В Батон-Руже растаял тот лед, в который я погрузил себя. Я вынужден был снова признать, что она существует.
Я много работал и опять начал приходить в то состояние, когда все, кроме работы, меня мало волновало. Земной шар вращался, лето сменилось осенью, и только в Новом Орлеане эта перемена прошла незаметно. Октябрь оказался всего на несколько градусов прохладней июля, и ноябрь почти таким же.
Я проснулся оттого, что солнце мне било прямо в лицо. Я сел и посмотрел на двор, где солнечные лучи самыми немыслимыми узорами позолотили старинные, все в трещинах, серые камни. Я встал и допивал вторую чашку кофе, с любопытством просматривая воскресную газету, когда зазвонил телефон. Я поднял трубку.
– Слушаю!
– Привет, Стив!
Чей это голос? И не успел я подумать, как уже знал ответ. У меня засосало под ложечкой, руки похолодели, минуту я помедлил, желая удостовериться, что у меня не пропал голос.
– Здравствуй, Ада!
Секунд семь-восемь трубка молчала.
– Стив! – Голос ее был напряженным, отчего мне почему-то стало приятно. – Как поживаешь? – Напряженность усиливалась банальностью, и мне стало еще легче.
Она предложила встретиться, я согласился, в ту же секунду сдав те позиции, которые так тщательно отстаивал в течение двух лет.
Дом был далеко, на Сент-Чарлз-авеню, за Тьюлейнским университетом и колледжем Софи Ньюкомб, но когда я добрался до него, то ошибиться было невозможно: белый, массивный, в колониальном стиле, с дорическими колоннами, с газоном впереди,
Я въехал в ворота, остановился возле двухместной стоянки для машин и позвонил в дверь. Ада сама открыла мне.
– Здравствуй, Стив.
– Здравствуй.
Я посмотрел на нее – портрет, окаймленный дверной рамой: ярко-синяя юбка, узкая в талии, шелковая белая блузка с пышными длинными рукавами, гладкое, белого мрамора лицо, красные губы и серые глаза и гладкая прическа с пробором посередине и узлом на шее.
Она улыбнулась не то грустно, не то просительно и протянула мне руку.
– Спасибо, что пришел.
– Ну, это не так уж трудно, – ответил я.
С минуту она смотрела мне в глаза, а потом отвернулась. Я попытался, сделав последнее над собой усилие, отступить, призвать на помощь горечь, которая с того дня на острове была моим постоянным спутником. Ничего из этого не вышло; я сдался в ту секунду, когда позвонил в дверь, и мы оба это понимали. Я еще не знал, что придет на смену горечи, но она исчезла.
Ада кивнула в сторону машины, стоящей на аллее. Это был тот самый "кадиллак", на котором они ехали на церемонию инаугурации.
Мы направились к нему.
– Можно, я сяду за руль? – спросила она. – Мне что-то хочется править самой.
Мотор стонал, когда мы, выехав на широкую с двусторонним движением Сент-Чарлз-авеню, помчались по мощенным серым камнем улицам, догоняя и перегоняя другие машины. Я смотрел, как убегают назад дома, на желтый туман, нависающий над темной мостовой, но больше всего я смотрел на Аду.
Она сидела за рулем и, казалось, была целиком поглощена этим занятием. Но это только казалось. Я видел, что мысли ее были заняты совсем иным.
"Кадиллак" свернул на Ли Сэркл, мимо бородатого старика на коне, пронесся по узким переулкам центра Нового Орлеана, лавируя в потоке машин, промчался мимо бетонной громады Благотворительного госпиталя, замедлив ход, только чтобы пропустить ревущую машину "скорой помощи", и с Тьюлейн-авеню наконец вырвался на шоссе.
Домов становилось все меньше, город постепенно отступил, и через несколько минут мы уже мчались по берегу Мексиканского залива. Вода была по-зимнему зеленой под желтыми лучами декабрьского солнца. Легкий ветерок чуть рябил ее, вздымая легкую волну, но подальше от берега роились белые барашки. По сравнению с коричневой полосой песчаного пляжа извилистая лента серого шоссе, уходя в бесконечность золотистой дымки легкого тумана, казалась узкой-узкой.
Я посмотрел на Аду. Она по-прежнему напряженно вглядывалась в даль. Лицо ее почти не изменилось, но сосредоточенность за рулем что-то в нем успокоила, самые мрачные мысли сгорели в пламени скорости.
Мы мчались в золотистом мареве уже около часа. Пригороды Нового Орлеана остались далеко позади. Ада то и дело посматривала по сторонам шоссе, и я облегченно вздохнул, заметив, что она сбросила скорость. Вскоре машина свернула на присыпанный гравием проселок, проложенный в бурой траве, перевалила через дюну и остановилась на широкой коричневой равнине, что выходила прямо на зеленый залив.