Адаптер

Петров Борис

– Я стараюсь не думать об этом.

– И правильно, незачем об этом думать. Но у меня больше ничего нет, остается только думать, – старик поднял руку, и они остановились. Он долго смотрел на луну, считал про себя звезды и улыбался. – Расскажи, как моя сестра? Я боюсь, что не выдержу.

– Она все вспомнила. У нас есть время, тебе нечего бояться.

– Кроме смерти. Но я ее не боюсь, – старик тихо рассмеялся. – Мне иногда кажется, что я давно уже умер, вот донашиваю тело, а сам уже где-то далеко отсюда.

– Мне трудно это понять.

–

Тебе и не надо ничего понимать, – старик строго посмотрел на Беджана. Сейчас он был очень похож на Мару, умевшую смотреть точно также. – Поехали. Меня выпустили ненадолго, и я хочу проехать этот парк в последний раз.

Беджан покатил коляску, совершенно не чувствуя веса. Коляска отключилась, решив, что ее помощь больше не нужна. Проехав по аллее до конца, они свернули на темную дорожку, выводящую к забору.

– Как Эмир? Этот придурок ничего не натворил?

– Ваша мать убила его сегодня за ужином, – без эмоций ответил Беджан. Смерть Эмира никак не отозвалась в нем, сплошная липкая пустота.

– Что ж, так оно и должно было кончиться. Ты этого не знаешь, но мать часто навещала меня. Когда она бывает в себе, тогда она приезжала ко мне. И мы гуляли. Она любила эту дорожку, где никого не видно. Она несчастная, мне ее искренне жаль.

– Да, ты прав.

– А Мара знает? Она оставила себе новое имя?

– Да, она теперь называет себя Лиз. Про смерть Эмира она ничего не знает.

– Жаль, что мы так ни разу не встретились, – старик тяжело вздохнул. – С другой стороны так лучше для нее. А как малыши, ты забрал их?

– Да, все сделано. Мы ждем, когда Мара выйдет.

– Я волнуюсь. Зря она навязала на себя эту Ю-ли. Бросила бы ее и все. Она слишком слабая, я знаю это. Не думай, что мы тут ничего не знаем друг о друге. Я знаю ее донора. Я думаю, что он не выдержит.

– Это плохо, тогда у нас будет меньше времени, – Беджан повернул обратно, идти вдоль забора не разрешалось.

– Я вот все думаю и надеюсь, что вся эта подлая система рухнет, – сказал старик после долгого молчания.

– Не рухнет, но изменится. Система слишком устойчива, и люди не захотят перемен. Большинство все устраивает, и мало кто захочет менять понятную жизнь. В их понимание это означает, что жизнь справедливая.

– Да-да, я все это понимаю. И все же верх надо срезать. Пускай, и придут такие же, ходившие в слугах у этих. Все равно ненадолго всем дадут вздохнуть свежего воздуха. Как бы тебя не топили, бывает, что хватка ослабнет, и тогда всплывешь, увидишь солнце, вдохнешь чистого кислорода. И пусть тебя тут же утопят обратно, но память останется.

– Ты слишком это идеализируешь, – покачал головой Беджан. – В этом ты полная противоположность Маре. Она не верит в перемены, и я не верю.

– Но ты же пытаешься их совершить. Почему ты это делаешь?

– Я дал обещание отцу. Ты прав в том, что будут перемены, кратковременные и многие их не заметят, но они будут вынуждены поменять правила на самом верху. Да, я знаю, что это игра высших, что нас используют,

но и мы используем их. Разве не так?

– Все так. Ты знаешь свою смерть, и те, кто руководил тобой, они первые будут требовать твоей казни.

– Они не знают, что мы решили, этого не знает и Мара, иначе бы они вытянули все из нее.

– Она не будет против. Для меня главное, чтобы ее детей не ждала наша судьба. Пусть проживут обыкновенную и пресную жизнь. Нет ничего хорошего быть важной государственной функцией. Неужели и у них там то же самое?

– Никто не может знать, кроме тех, кто имеет доступ. Думаю, что система похожа. Мы слишком низки, чтобы это понять.

Запищал браслет старика. Он вздохнул, и Беджан повернул к аллее.

– Вот и мое время вышло. Получается, что во всех смыслах, – старик тихо засмеялся. – Я вот никак не могу себя вспомнить. Я помню себя только таким дряхлым, источенным и изъеденным. Сколько во мне осталось от меня? Не знаю, никак не могу подсчитать. Я придумал себе воспоминание. Мы еще малыши и вместе. Рядом с нами наша мать, пускай этого и не было, и мы счастливы. Пусть так будет! Сделай так, Беджан, сохрани Мару и детей, тогда…

Он замолчал и протянул руку. Беджан пожал, почувствовав, как старик вложил все силы в последнее рукопожатие.

– Прощай, Беджан. Не говори обо мне Маре.

– Она спросит, и я не буду врать, – покачал головой Беджан.

– Может ты и прав. Слишком много вранья окружает нас. Делай так, как чувствуешь. Прощай.

Беджан крепко пожал его руки, чувствуя, как мертвенный холод пронизывает молодого старика, забираясь под кожу, стискивая сердце. Медработник покатил коляску к корпусу, А Беджан никак не мог унять дрожь в теле. Они всегда разговаривали загадками, оставляя в недосказанности большую часть того, что копилось в душе.

15. Город роботов

Беджан шел по ночному парку, ускоряясь с каждым третьим шагом, считая про себя, пока не перешел на бег. Камеры тут же засекли бегущего человека. На браслет пришло уведомление, что он может быть в опасности, не требуется ли помощь. Беджан отменил все запросы, и побежал изо всех сил.

Когда он добежал до стоянки в четырех километрах от пансиона, он никогда не ставил машину рядом, чтобы было меньше записей в логе, Беджан тяжело дышал, а перед глазами висели красные круги. Он понял, что очень устал. Бороться с собой больше не было сил, он сел в машину и задал маршрут наугад, не думая, что следует делать сейчас. Камеры видят его, он сам активизировал режим слежки. Засыпая, он подумал, что все сделал правильно. В его жизни, как и в жизни большинства, не было своего укромного угла, где человек мог бы остаться один сам с собой. Оставался единственный путь спрятаться – заставить систему специально следить за тобой, делать все максимально бессмысленно и глупо. После такого человек получал направление к психиатру для реабилитации, но на короткое время его считали неопасным и бесполезным.