Администратор
Шрифт:
“Мы странные фокусники из старого балагана, – думал Романов, открывая дверь в Хогвартский двор. – У нас только пляшущие ананасы и хор жаб. Где былые гиганты и адские монст...”
– рры, – договорил он уже вслух, остолбенев от увиденного.
– Здрасть, профф Дамблдор, – с невероятным акцентом пробасил огромный лохматый мужик с огромной трехголовой псиной на руках. – Я эт, Пушка вот несу в коридор... Жалко, конешн его... не дело щеночку на люке так эть долго сидеть.
Великан вздохнул, чудовище на его руках взрыкнуло и завозилось.
Директор почувствовал себя героем театра абсурда.
На
На язык рвалось что-то исключительно непечатное, но весьма уместное в данной ситуации. Однако великанский лесник Хагрид напевал своему “щеночку-Пушочку” колыбельную, собачка рычать перестала, и не стоило сейчас нагнетать агрессию. Вместо этого директор по-доброму улыбнулся немеющими губами и сказал:
– Да? Ну, не будем и мучить животное. Надо бы ему загончик сделать и будочку...
Припомнив нужное заклинание, директор трансфигурировал необходимое возле домика лесника, развернулся и вновь пошел в свой кабинет. Определенно, не везло ему с инспекциями, хоть из комнаты не выходи – что ни шаг, то новое.
Ладно, пару дней наколдованный загон выдержит, а за это время надо решить, к какой пользе “щеночка” пристроить. Такого просто в лес не выгонишь.
– Святой человек – професср Дамблдор! Золотое сердце, – со слезами на глазах пробормотал Рубеус и поволок своего питомца в красивую будку, которую “добрый профсср” создал едва ли не лучше и комфортнее, чем, собственно, был домик лесника.
====== Глава 4. Игра началась, а что же игроки? ======
Линейка первого сентября прошла... быстро. Директор отрешенно смотрел в высокое синее небо, явно витая мыслями где-то далеко (на вокзале Кинг-Кросс неудержимо и одновременно икали Гарри Поттер и все семейство Уизли), его замы чувствовали себя несколько неуверенно без бдительного контроля, проверок и директорских шуточек, а приглашенные гости хотели побыстрее все закончить и приступить к банкету. На банкете же планировалось сделать пару “тонких” намеков и, угрожая благополучию училища, “отжать” немножко денежек. Хозяйственник директор хороший, не обеднеет. Поторгуется, конечно, для вида, но в нынешние лихие годы всем нужна хорошая крыша, так что серьезных проблем не ожидалось. Да и настроен Егорыч благодушно.
Знали бы, бедолаги, как они ошибаются! Альбус вообще-то не был так уж сильно против криминальных элементов (ради Высшего Блага и не с такими дружить приходилось), но в открытую “наезжать” на величайшего мага современности не решался ни Гриндевальд, ни Волдеморт. Неожиданно даже для самого Дамблдора, вдруг, по-русски говоря, “взыграло ретивое”, и председатель Визенгамота, политик и столетний чародей решил в то время, пока магглы делают его загранпаспорт, наказать бандюков так, чтобы по всей этой нелепой стране стало неповадно отнимать деньги у детей. Благое, если подумать, дело.
Политическую ситуацию в отдельно взятом сперва районе, а потом и регионе ждали серьезные изменения.
Первое сентября в Хогвартсе проходило не в школьном дворе под песенки о школе и торжественные речи учителей и чиновников от образования, а за пустыми столами, на которые школьники поглядывали с драконьим голодом.
Маленьких взъерошенных первокашек провели под залпами
Приятно глянуть, как народ воспринял вычищенную, подлатанную шляпу Годрика Гриффиндора, в просторечии именуемую “Распределительный Колпак”. Чистящие и ремонтирующие заклинания справились на Превосходно, ни заплаточки не видно, ни ветхости не чувствуется. Правда, первым в цепочке продуманных заклятий непредусмотренным сорвалось то самое, наколдовывающее фиолетовых котов с красной селедкой, а директор от неожиданности и по инерции от души приложил всю цепочку заклятий закрепляющими чарами... Не снять уже, н-да... зато подкладка новенькая, на себя надеть не противно, и засаленности больше нет.
Зал отмер.
А обновленная Шляпа спела очередную песню про то, что нужно дружить факультетами. Правда, финал у песни был странным – там старая приманка для моли провещала, что тех, кто дружить не желает будут ремонтировать. Только не у Помфри в медкрыле (в котором, к слову, в пять раз увеличилось количество коек), а сразу у господина директора. И выйдут они обновленные и красивые, как Шляпа. Будут улыбаться миру и икать мыльными пузырями.
За Гриффиндорским столом восхищенно горели глаза близнецов Уизли.
– Профессор МакГонагалл! Мэм! Не могли бы вы уделить мне минутку?! – староста Гриффиндора, оставив первокурсников ожидать в стороне, догонял своего декана, готовясь задать вопрос, который заинтересовал весь факультет. – Шляпа сказала правду, профессор? В школе действительно увеличили количество коек в больничном крыле? Это как-то связано с закрытием восьмого этажа?
– Мистер Уизли, вы совершенно напрасно беспокоитесь, – декан застыла чопорной зеленой статуей, неодобрительно поглядывая на своего ученика. – Стоило немного внимательней послушать, подумать как следует, а не объединять в одну цепочку несколько совершенно разных объявлений. Единственное, что может быть общего между больничным крылом и восьмым этажом – летний ремонт школы. На восьмом этаже ремонт не успели закончить до начала учебного года, и потому он пока закрыт, это первое. А второе, с первым никак не связанное, вотчина мадам Помфри из-за ремонта переехала на второй этаж. Теперь у колдомедика не общая зала, а отдельная палата для каждого пациента, небольшая лаборатория и комнатка регистратуры, в которой будут храниться больничные карты, кстати, директор ввел обязательный медосмотр. Завтра с утра я сделаю необходимые объявления на факультете. А пока, вернитесь к своим обязанностям старосты и проводите первокурсников в башню.
Перси Уизли бежал за деканом не только потому, что был педантичным до занудливости старостой. Он был еще и ответственным старшим братом, отчетливо понимающим, что после объявления о запрете заходить на восьмой этаж его невыносимые братцы, до того, возможно, и не поднимавшиеся в это пыльное унылое место, нынче же ночью обследуют там каждый закуток. Может, хоть его пояснения о скучном ремонте охладят их исследовательский пыл?
Николай Егорович – кто бы что там себе ни думал – не был ни старым маразматиком, ни плохим педагогом, ни злым человеком.