Адмирал Ушаков
Шрифт:
Стамбул никак не мог примириться с потерей Крыма и северных черноморских берегов. И потому Севастополь со своим молодым, растущим флотом и верфь в Херсоне с лиманской флотилией были у турок как бельмо на глазу.
Англия и Пруссия подбивали Турцию к новой войне, чтобы вытеснить Россию с черноморских берегов. Европейские покровители Турции уверили ее, что не допустят, чтобы русская эскадра прошла из Балтийского моря в Средиземное. Это позволило туркам собрать в Черном море все свои силы. Турецкая эскадра появилась у Очакова и без объявления войны напала на русский
II
Капитан должен смотреть, дабы офицеры матросов и прочих служителей корабельных ни чрезвычайно жестоко, ни слабо в команде своей содержали, но по правде и умеренности поступали с ними.
Устав морской.
В один из августовских дней 1787 года контр-адмирал Войнович вызвал к себе всех командиров на совещание.
– Теперь наверное – поход! – вздыхал ушаковский денщик Федор, которого всегда укачивало в море.
Ушаков надел мундир и пошел из каюты.
На батарейной палубе было, как всегда, шумно и людно. Тут, в тени, кипела работа: вили каболки [35] , расщипывали паклю, пряли и сучили нитки, вязали маты, клетневали [36] такелаж. Говор, шутки, смех.
Ушаков вышел на шканцы. Над шканцами был растянут тент. Вахтенный лейтенант и мичман стояли и смотрели на сверкающую под ярким солнцем изумрудную бухту, на чаек, которые стаями вились возле кораблей. Тут же стоял ординарец Ушакова, поджидая его.
35
Каболка – пеньковая нить, из которой плетется трос.
36
Клетневать – обертывать старой парусиной трос, чтобы предохранить его от перетирания.
Спустили трап. Ушаков и ординарец сели в шлюпку. Ординарец, по обыкновению, поместился на носу. Шлюпка отвалила.
Сверху, со «Св. Павла», на них смотрели вахтенный лейтенант и мичман. Мичман едва заметно улыбался.
Ушаков понял его улыбку: все мичманы всегда почему-то презирают ординарцев. Увидят, как ординарец на берегу идет сзади за командиром, непременно скажут: «Гляди, вон ординарец на бакштове! [37] »
А когда ординарцу приходится сидеть вот так на носу гребного судна, обязательно посмеются: «Ишь статуя сидит!»
37
Бакштов – толстый трос, выпускаемый за корму судна. За трос крепятся гребные суда.
Они шли уже вдоль фрегатов. Вот от «Крыма» отвалила шлюпка с его капитаном – курносым Пугачевским.
Ушаков неодобрительно приметил: гребцы «Крыма» не умеют грести – держат одно плечо выше другого, сгибают спину.
«Каков поп, таков и приход», – подумал Ушаков.
Ушаковская шлюпка поравнялась с «Марией Магдалиной» – фрегатом капитана Тизделя.
На
– Ой, не могу! Ой, дяденьки, довольно!..
Лица гребцов стали сумрачными. Ушаков зло нахмурил брови.
Все знали, что это такое: у капитана Тизделя, как и у самого адмирала Войновича на его «Славе Екатерины», в большом ходу линьки и шпицрутены.
Шлюпка подошла к «Славе Екатерины».
Когда Ушаков вошел в каюту Войновича, контр-адмирал восседал в кресле, напыщенный и важный, в шитом золотом мундире. Перед ним стоял и что-то говорил длинный, белобрысый, точно его выварили, командир фрегата «Мария Магдалина» капитан 1-го ранга Вениамин Тиздель, фамилию которого матросы произносили на свой лад.
Тиздель был большим приятелем Войновича: оба они, иностранцы, вступили в русский флот, оба презрительно относились к русским, и оба были плохими моряками.
Ушаков поздоровался и сел рядом с героем Чесмы, стариком Кумани, командиром фрегата «Кинбурн». Ушаков служил вместе с Кумани еще на «Трех иерархах». Кумани, родом грек, поступил на русскую службу мичманом в 1768 году. Было ему тогда сорок лет. Кумани знал кроме греческого и русского английский, французский, итальянский, турецкий и арабский языки.
Федор Федорович уважал старого моряка.
Адмирал окончил разговор с Тизделем, окинул всех ничего не выражающими бараньими глазами и начал:
– Господа капитаны!
Войнович в некотором волнении погладил рукой свои иссиня-черные волосы, кашлянул и продолжал:
– Сегодня в ночь я получил приказ князя Потемкина: всей эскадре выйти в море, найти турок и драться. Надо помешать им оказывать помощь Очакову. Вот что пишет князь.
Войнович взял со стола бумагу – листок дрожал в его толстых, волосатых пальцах – и стал читать:
– «Подтверждаю вам собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести дело, ожидаемое от храбрости и мужества вашего и подчиненных ваших. Хотя б всем погибнуть, но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Сие объявите всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя б всем пропасть!»
Он положил листок на стол и начал вытирать лицо платком – адмиралу было душно.
«Вот трус. Войновичем называется, а так войны боится!» – с презрением подумал Ушаков.
Секунду молчали.
– Коротко и узловато! – вполголоса сказал Кумани.
– Да, болшой садача! – пропищал Тиздель.
– Турецким флотом командует знаменитый капудан-паша Эски-Гассан! – прибавил Войнович.
– Мы его знаем, он при Чесме командовал «Капуданией», – усмехнулся Кумани.
– За лихость Эски-Гассана зовут «крокодилом морских битв», – продолжал расписывать контр-адмирал.
– Плавать он мастак. Если бы не бросился за борт, когда мы сцепились с его кораблем на абордаж, «крокодилу» несдобровать бы! – вполголоса говорил Кумани.