Адония
Шрифт:
Вдруг один из обитателей монастыря, весьма молодой, смело прошёл к карете, снял роскошную шляпу, взял её наотмашь и, поклонившись, принял и поцеловал патеру руку.
– Давно ли вернулся, Цынногвер? – поинтересовался старый монах.
– За день до вас, патер, – ответил поклонившийся на редкость приятным и чистым голосом.
– Наверно, с хорошей добычей?
– Иначе какой смысл приезжать!
– Хорошо. Отдохну – и приду полюбоваться. Ты всегда привозишь что-нибудь необычное. Вот, рекомендую: Адония. Моя воспитанница. Приехала начать обучение.
Цынногвер
– Не угодно ли будет вам, патер, поручить юную даму моим заботам, хотя бы на сегодняшний день?
– Разумеется, поручаю. И, думаю, никто лучше тебя не познакомит нашу маленькую подругу с прекрасным доменом, именуемым «Девять звёзд».
Цынногвер надел шляпу и, подойдя, предложил Адонии руку, но её не обучали этикету отношений между дамами и кавалерами, поэтому она просто взяла его руку, вложив ладонь в ладонь, как Фиону в далёком уже пансионе. Её кавалер лучисто улыбнулся и, свободной рукой сделав округлый приглашающий жест, повёл покрасневшую от удовольствия птичку в глубину построек.
Они обходили здание за зданием, залу за залой. Сменяли друг друга просторные холлы, отделанные золотом и бархатом кабинеты, конюшни, смотровые башни, винные погреба, оружейные цейхгаузы, библиотеки, загоны с ягнятами, курятники с курами, фехтовальные площадки, укромные альковы, длинные коридоры с полами, набранными из дорогого паркетного бука, кузница, гончарная мастерская, маслоделательная машина, гардеробы, гардеробы, ещё гардеробы, столярный цех, пахнущий клеем и лаком…
Они подружились как-то вмиг, искренне и глубоко. В одном из цейхгаузов в углу высокой стопой были сложены огромные войлочные маты.
– Что это? – спросила Адония, наваливаясь на мягко пружинящий столб.
– Войлок. Из него делают попоны для лошадей, кладут зимой на пол, чтобы ноги не мёрзли, выстилают пол и стены в пороховых погребах, чтобы подкова на башмаке случайно не выбила искры о камень…
– А можно попрыгать? – понизив голос, заговорщицки спросила Адония.
– На войлоке?
– Ну да!
– Конечно можно!
– Только и ты давай, ладно?
Они влезли на колыхнувшуюся под ними стопу и почти четверть часа, кувыркаясь, взвизгивая, хохоча, прыгали на терпко пахнущем войлоке.
– Устала? – заботливо спросил Цынногвер, когда они выходили из цейхгауза. – Конечно устала. Больше двух часов ходим. Пора нам приблизится к последней цели.
– Какой?
Цынногвер подвёл свою даму к закрытой высокой двери и, взявшись за ручку, таинственно произнёс:
– Это – самое главное помещение в замке!
И, открыв дверь, ввёл Адонию в огромных размеров кухню-столовую.
– А, Регент! – воскликнул один из колдующих возле раскалённой плиты поваров. – Что закажешь?
Их было несколько, поваров, и все в одинаковых зелёных камзолах.
– Почему все в зелёном? – прошептала Адония.
– Порядок такой, – так же шёпотом ответил её кавалер. – Чтобы
Они прошли и сели за стоящий возле распахнутого окна прямоугольный стол, – тяжёлый, массивный.
– Что закажешь? – повторил, приближаясь, приветливо улыбающийся повар.
– Как хорошо, что, возвращаясь, всегда нахожу тебя здесь! – ответно улыбаясь, сказал ему Регент. И, посерьёзнев, добавил: – Сегодня – всё в твоей власти, мастер. Только колдуй не больше получаса – мы зверски голодны. А чтобы не тягостно было ждать, принеси пива и солёных грибков.
– Пи-ива? – взглянув на Адонию, дурашливо-изумлённо протянул повар и, подпрыгнув, развернулся на месте и убежал.
– Что такое пиво? – млея от предвкушения какого-то сюрприза, спросила Адония.
– Это, так сказать… лёгкий мужской напиток. Знаешь, зачем мужчины придумали войны и всяческие бои? Я скажу тебе. Затем, что после войн и боёв так сладко пьётся холодное пиво!
Повар принёс небольшой бочонок и объёмную глиняную миску. Сняв с бочонка крышку, он наклонил его, и через край вывалил в миску добрый пласт мокрых, скользких желтоватых грибов, смешанных с зелёными листьями и стеблями чеснока. Над столом раскатился дурманящий, терпкий лесной аромат. Выхватив из кармана завёрнутые в две салфетки приборы – спеленатые друг с дружкой ножи и вилки (стальные острия, серебряные рукояти), повар разложил их перед посетителями и ушёл.
– Я так проголодалась, – призналась Адония, не отводя сияющих глаз от небывалого лакомства.
Регент, подавая пример, нанизал на вилку круглую, толстую шляпку гриба и, не прибегая к ножу, целиком отправил её в рот. Адония мгновенно последовала его примеру, и оба, зажмурившись, разом издали долгий томительный стон.
Вернулся повар. Он принёс ещё один бочонок, в котором плавал деревянный черпак, и два позолоченных кубка. В два взмаха наполнив кубки чем-то тёмно-янтарным, он расставил их по местам и почти бегом метнулся к плите.
– Полчаса, мастер! – прокричал, как пропел, вслед ему Цынногвер.
– Полчаса, Регент! – отозвался, не оборачиваясь, убегавший.
Адония осторожно, обеими руками взяла стоявший перед ней кубок, поднесла ко рту, пригубила. Отстранила кубок, смотря как бы внутрь себя. Икнула. Регент широко улыбнулся. И вдруг, припав к краю кубка, недавняя воспитанница пансиона для благонамеренных девиц не останавливаясь выглотала почти всё содержимое.
– Эй-эй, не так быстро! – смеясь, перегнувшись через стол, Цынногвер отнял у неё кубок. – О пиве следует знать, что оно ещё и коварно!
Полчаса они время от времени вылавливали из миски по грибочку, жевали – и весело болтали, и ни о чём, и обо всём на свете. Пива Цынногвер Адонии больше не наливал, но и этого кубка ей хватило. Она так заливисто, так вкусно смеялась, что и повара, и некоторые обедающие неподалёку, улыбаясь, часто посматривали в их сторону.
– Нет, нет! – давясь смехом, пытаясь сдерживать голос, восклицала Адония, – нет, не зря мужчины придумали битвы!
Цынногвер, раскатисто смеясь, аплодировал.