Агата
Шрифт:
– Ладно, спи, – сказал он. – Спокойной ночи.
Глава 12
К шести утра собрались самые шустрые репортеры.
А часом позже десятка три журналистов и несколько фотографов уже выстроились на газоне позади отеля «Гидропатик», время от времени поглядывая на окно 182-го номера на втором этаже. Ледяной утренник сковал чахлый зимний садик, и представители прессы в еще большем, чем вчера вечером, количестве переминались с ноги на ногу и поеживались от холода.
Они сделали все, что положено: сфотографировали вход в отель вместе
Около восьми Агата подошла к окну, раздвинула гардины и выглянула в садик. Репортеры ринулись вперед, а фотографы отчаянно отпихивали друг друга – каждый норовил занять лучшую точку для съемки бледной женщины в шелковом пеньюаре, словно и не замечающей собравшейся толпы.
Через несколько минут Агата отошла от окна и принялась выкладывать вещи из шкафа на постель аккуратными стопками. Потом надела бежевое платье и позвонила.
Явившуюся на зов Флору она спросила, не могут ли ей предоставить чемодан или в крайнем случае пару коробок.
– Я раздобуду чемодан, мэм. Вы прямо сейчас уезжаете, да?
– Да, Флора. Я неважно себя чувствую. Мой муж хотел бы показать меня врачам.
– Я буду скучать, миссис Кристи, – сказала горничная. – Я с самого начала так и знала, что это вы. Но вот с этим мистером Бэрингом я маху дала. Я-то думала, вы ради него сюда приехали. А он-то, оказывается, журналист!
Агата улыбнулась:
– Вы никому не доверяете, правда, Флора? – Она высыпала содержимое ящичков туалетного столика в свой саквояж.
– Все в этой жизни сами по себе, – глубокомысленно изрекла Флора.
– Не все, – рассмеялась Агата. – Только те, кто боится пойти на риск!
– Пойти на риск, мэм? – не поняла Флора.
– Да. Опасаются слишком сильно прирасти к другому существу. Это как прививка черенка – рискованное дело.
Бывает, что и не привьется.
Флора посмотрела на нее озадаченно.
– Что, похоже па садоводство? – спросила Агата, застегивая саквояж.
– Есть маленько, мэм.
– Вообще-то, Флора, я садовник неплохой.
Мысли Флоры были написаны на ее лице крупными буквами: все-таки у миссис Кристи с головой все-таки не совсем порядок.
– Сходили бы вы лучше за чемоданом, Флора, а то мы на поезд опоздаем.
Через пять минут в номер постучали, и Агата распахнула дверь, уверенная, что это вернулась Флора. Но вошел Уолли и прикрыл за собой дверь.
– Вы не должны сюда входить, – растерялась Агата. – Он же… он… – она махнула рукой, – мой муж, он здесь, в соседнем номере.
– Да знаю я, где он, – пожал плечами Уолли. – Послушайте меня. Вам надо выбираться из всего этого. Бросьте его!
Агата стояла остолбенев, а Уолли расхаживал взад-вперед по маленькому квадрату турецкого ковра на полу.
– Это непросто, – продолжал он. – Я знаю. Вы сделаете шаг назад, потом два вперед, но вы это сможете А если вы от него не избавитесь, – он подступил к ней вплотную, – я дам ход всей этой истории.
Она
– Я вам не… объект для исследования! Меня уже тошнит от ваших с Эвелин советов, что мне делать и чего не делать, и тошнит от него с его… серебряными карандашами. Представляете, он спросил меня, не послать ли этим музыкантам серебряные портсигары или карандаши. И это вчера вечером! Как он смеет забирать меня отсюда! Меня тошнит от этой его благопристойности и всех этих секретов… Не нравится он мне!
Она осеклась. Только что она произнесла то, о чем не допускала и мысли, – что ей не нравится собственный муж!
И прозвучало это куда обиднее и горше, чем если бы она сказала «Я не люблю его!».
Уолли видел, что ей ужасно стыдно. И сказал:
– Я бы вам руки целовал!
Она растерянно смотрела на него:
– Вы слишком ко мне добры, на самом деле вам не нужны ни мои руки, ни ноги!
– До ног я хотя бы могу достать!
Она расхохоталась и села на кровать.
Он не мог оторвать от нее глаз. Он любил ее. Любил эту застенчивость, эти завышенные требования к жизни, этот слепой, убийственный романтизм, этот подростковый бунт и детскую жестокость… любил ее за таящийся за всем этим глубинный здравый смысл и волю к жизни.
– А почему вы не напечатали материал?
– Вы знаете почему.
– А что сказал ваш босс?
– Сказал, что не вполне доволен, – Но это страшно порядочно с вашей стороны. – Она совсем смутилась – А вы покраснели!
– Я стеснительный человек.
– Я знаю, какой вы человек. Рядом с таким я хотел бы прожить всю жизнь.
Она отвечала, словно поддавшись на игру:
– Я слишком застенчива и способна только на серьезные чувства. Так что лучше уходите.
Уолли покачал головой.
– Я больше не шучу. С шарадами на этот раз покончено. – Он откинулся на спинку кресла.
Она сменила тему.
– А чем вы займетесь дальше?
– Обычной чепухой. У меня это хорошо получается.
– Отчего бы не попробовать еще что-нибудь?
Он широко улыбнулся.
– Когда вы так улыбаетесь, – сказала она, глядя ему в глаза, – это значит, вы что-то хотите скрыть.
– А вам, значит, придется возвращаться?
– Конечно, придется. На капитальный ремонт. Пока Арчи не будет готов.
– Точнее – пока вы не будете готовы?
Повернув голову через плечо, она глянула на дверь.
– Вам пора.
Уолли продолжал сидеть.
– Слушайте, вы мне никак не даете договорить. А хочу я вам сказать вот что: «Тот, кто не ведал погибели, тот не узнает спасения; иначе говоря, никогда ему не обрести себя, никогда не достичь своей собственной сущности».
– Вы опять мне нотацию читаете, – ответила она. – Но сказано неплохо.
– Я так и думал, что вам понравится. Но это не я придумал. Один мрачный субъект из Дании <Имеется в виду Серен Кьеркегор (1813—1855) – датский философ-теолог, один из основоположников экзистенциализма.>. Но вам теперь не нужно никаких нотаций… Вы теперь будете в полном порядке! – Он поднялся с кресла. – А я всегда к вашим услугам. Если случится беда, я приду и вытащу вас. – Он опять осклабился своей профессиональной непроницаемой улыбкой. – Только в воду больше не лезьте!