Ахилл
Шрифт:
А Елена и Парис...
Одни потом говорили, что им удалось бежать, другие говорили, что бежал один Парис, а Елена вернулась к Менелаю, и после они жили долго и счастливо. Кто-то даже и верит этому...
Но только не было ничего такого!
Их я увидел, когда вбежал в полыхавшие богатые чертоги, видимо, принадлежавшие Парису. Обнявшись, они лежали на ложе, пронзенные одним копьем. Так, наверно, обнявшись, и предстали потом перед Аидом, которому им предстояло поведать о своей любви, столь дорого обошедшейся и им самим, и славной Трое, и многим тысячам ахейцев с обоих берегов.
Нет,
Лишь Агамемнон, хоть он и добыл в этой войне меньше богатств, чем надеялся, но все-таки мог быть доволен: его алчность хотя бы отчасти была утолена.
Только этому — утолению алчности царей — служат все войны на свете!
— ...Впрочем, — выпив вина, продолжал Клеон, — впрочем, и богатства не больно-то помогли нашему Агамемнону. Когда рубили его секирами женушка и ее дружок — не спасли его награбленные в Трое сокровища! Ибо тут снова же вмешалась любовь, теперь уже вспыхнувшая между Клитемнестрой и ее Эгисфом, и бессилен даже полководец, выигравший все войны, если против него восстанет чужая любовь!
Поэтому и славим мы все, ахейцы, богиню любви Афродиту, и мало кто славит у нас ее мужа Ареса, кровожадного бога войны!
Слава же Афродите! — провозгласил Клеон и поднял свою чашу.
— Слава Афродите! — подняв свою чашу, провозгласил также и его гость.
— ...Ах, — продолжал затем Клеон, — не принесут и Микенам счастья захваченные в Трое богатства! Ибо распаляют они зависть соседей!
Вот уже, я знаю, точатся мечи для набегов на нас!.. И когда хлынут на нас твои соплеменники... — Клеон особенно пристально взглянул на своего гостя. — ...Да, да, твои соплеменники... Те самые дорийцы с Севера! — прибавил он.
При этих словах его гость поперхнулся вином. Когда пришел в себя, взгляд его был жёсток.
— Мои соплеменники?.. — спросил он. — Но с чего ты взял, что дорийцы — мои соплеменники?
— Ах, не надо, не надо, милый Профоенор, Поликсен... или как там тебя в действительности следует называть, — отозвался Клеон. — Я старый человек, многое в жизни повидал, и провести меня не так-то легко.
Почему знаю, что ты прибыл от северян? Вовсе не потому, что ты белокур — среди нас тоже такие встречаются. И не потому, что ты не по-ахейски поднимаешь чашу с вином — у нас тоже, увы, не все правильно этому обучены. Все это могло вызвать лишь подозрения.
Но ты был непростительно неосторожен и дал мне прямую улику. Вот, смотри... — Он протянул юноше небольшой лист пергамента с нанесенным на него рисунком. — Ведь это твое?
— Ты обыскивал меня?! — воскликнул тот.
— О нет, нет, мой милый... кто бы ты там ни был... Обыскивать гостя — было бы нарушением закона гостеприимства, а ты знаешь, сколь свято я его чту. Просто во время послеполуденного сна это выпало из твоей одежды, а я поднял, да простит меня Зевс!..
О, я сразу узнал! Превосходно изображено! Ведь это северная линия микенской обороны, не так ли? Да, да, вот здесь, я вижу, ворота Зевса, здесь — ворота
Ты все верно сообразил. У тебя несомненный дар будущего стратега!
После воцарившегося надолго молчания юноша спросил:
— И что же теперь?
— А что теперь? — пожал плечами Клеон. — Я не понимаю твоего вопроса.
— Теперь-то ты позовешь стражу?
— Ах, опять ты об этой страже! — воскликнул Клеон. — Далась тебе эта стража!.. И не хватайся ты за свой нож, спрятанный под хитоном! В моем доме тебе ничто не угрожает.
— Но разве ты, узнав, что я лазутчик, не хочешь выдать меня?
— Ах, вот ты о чем!.. Да нет же, и не подумаю! Помимо того, что это было бы нарушением закона гостеприимства, это было бы просто-напросто глупо.
Ну посуди сам: схватят нынче тебя — завтра придет кто-нибудь другой с вашей стороны. Вы отважны и смышлены, я это уже вижу. И этот, другой, легко обнаружит то же самое — слабость наших укреплений у ворот Посейдона и у приморских винных погребов, ибо лишь недоумок не способен это понять.
Да, уверен, именно в этих местах вы когда-то и прорвете нашу оборону!
Наше спасение вовсе не в борьбе с лазутчиками и не в укреплении обветшалых стен, оно в другом, совсем, совсем в другом...
Теперь юноша смотрел на него вопросительно.
— Ты, верно, думаешь, я имею в виду какие-то хитрые военные секреты? — усмехнулся Клеон. — Нет, никаких секретов!
Ибо наше спасение — в людской памяти о нас!
Когда вы прорвете нашу оборону, — уж не знаю, случится это завтра, через месяц или через сто лет, — когда это случится и великие Микены станут вашими, то и древняя память Микен станет вашей памятью, как стала нашей памятью память погибшей Трои.
Вы будете входить в наши храмы и восславлять там наших богов. Вы будете видеть статуи наших героев — и считать их своими героями.
И однажды какой-нибудь ваш слепец, — быть может, спустя столетия, — воспоет наши подвиги под теми же стенами давно разрушенной Трои.
Конечно, в его песнях многое будет совсем по-другому, нежели оно было на самом деле, но и наши слепцы, хоть они, пока оставались зрячи, были очевидцами всего этого, — даже они, как я уже говорил тебе, столько напутали, столько всего присочинили!..
Ну да певцы по-другому не умеют, на то они и певцы!..
А ваши цари будут всеми силами оберегать нашу прекрасную старину, потому что будут считать себя ее наследниками. Возможно, кто-нибудь из них даже провозгласит себя прямым потомком нашего Агамемнона (что, как ты уже понял, наверное, честь не столь уж большая), — в том ли суть?
Да, нас к тому времени уже не будет. Но в любом случае когда-нибудь нас не будет!
И все-таки мы будем, ибо продолжим жить в вашей памяти!
Чрезмерно страшиться вашего нашествия — значит, уподобиться глупцу, который страшится наступлению ночи, видя в ней конец всего мира.