Алая графиня
Шрифт:
Она порывисто подходит к креслу, набрасывает на плечи плащ, покидает комнату и шагает вниз по тем же ступенькам, которые только что преодолели Никколо с Людовико. Поскольку на ходу Катерина продолжает обращаться ко мне, я тоже спускаюсь, стараясь не отставать и задыхаясь от бега.
— Нумаи воображает, будто сможет присвоить мои земли, отнять их у моих сыновей, но он за это заплатит, — мрачно произносит она. — Я увижу, как этот негодяй ответит за свои дела!
Я спускаюсь вслед за Катериной на второй ярус крепости, где в толстых каменных стенах прорезаны глубокие галереи для пушек.
Катерина ведет меня к крайней из них и приказывает ближайшему солдату:
— Приведи пушкарей!
Тот кидается выполнять приказ, а Катерина проходит
Моей госпоже нет нужды искать черпак на длинной ручке и деревянный ящик с порохом. Она прекрасно знает, где находится то и другое. Катерина привычным ловким движением набирает полный черпак серного порошка и засыпает его в длинное дуло пушки. По ее приказу я приношу пук соломы из стога, возвышающегося рядом с пороховым ящиком, и длинный деревянный шомпол.
Пока я засовываю в дуло солому и проталкиваю ее шомполом, Катерина успевает принести ядро из большой пирамиды. Она покачивается под тяжестью каменного шара, тащит его, согнувшись, держа обеими руками, прижимая к животу, но не сдается. Когда графиня приближается к пушечному стволу, я тоже подхватываю ядро. Вдвоем нам удается поднять его повыше, чтобы закатить в дуло.
В этот момент наконец-то появляются шесть артиллеристов и приступают к своим обязанностям.
— Целься по дворцу Нумаи, — приказывает Катерина, прекрасно зная, что с такого расстояния, да еще и в сумерках, попасть будет почти невозможно.
Но она все равно с воодушевлением наблюдает, как один пушкарь с помощью отвеса находит перпендикуляр, затем отмеривает угол квадрантом и немного разворачивает ствол. Когда в казенной части пушки наконец-то откидывается крышка и к ней подносится фитильный пальник с горящим огоньком, Катерина хлопает в ладоши в мрачном предвкушении.
— Вот тебе, Луффо Нумаи! — выкрикивает она за миг до того, как командир артиллерийского расчета машет нам, чтобы мы отошли, и приказывает:
— Огонь!
Я вздрагиваю и зажимаю уши руками.
В тот же миг мне кажется, будто я вдруг попала в гадальную карту, которая называется Башня. Уши болят от рева пушки, толстые стены крепости, надежная опора для ног, содрогаются. Мысленно я вижу, как падаю на землю вместе с обломками камня, несусь навстречу судьбе, к концу всего, что мне знакомо.
По приказу Катерины пушка стреляет снова и снова.
Нам с правительницей Форли уже дважды выпадала эта Башня, однако оба раза мы выживали. Но вот третий раз наверняка станет последним.
В оглушительном пении пушки мне чудится не только наш конец, но и начало. Я мысленно обращаюсь к далекому прошлому…
ЧАСТЬ I
МИЛАН
ДЕКАБРЬ 1476 — АПРЕЛЬ 1477 ГОДА
ГЛАВА ПЕРВАЯ
На вечерней заре до нас донеслись женские крики, неистовые и пронзительные. Мы не услышали бы их, если бы за пару минут до этого не начался пожар и певцы не замолкли. Это случилось за восемь дней до Рождества, в тот миг я стояла на лоджии, вдыхая острый морозный воздух через окно, распахнутое расторопной горничной.
Еще чуть ранее я сидела у потрескивающего камина в покоях герцогини, где одна из ее камеристок поджаривала на пекарской лопатке кедровые орехи — угощение для наследника герцога, семилетнего Джана Галеаццо Сфорца, который со скукой смотрел в огонь, пока нянька расчесывала его золотистые кудри, падающие на хрупкие плечи. Рядом с ним сидел его шестилетний брат Эрмес — толстый, малоподвижный и туго соображающий ребенок с настоящей копной тускло-рыжих волос. Слева от братьев расположилась их мать, герцогиня Бона Савойская, с девственно-белой вуалью на голове, скрывавшей уложенные на затылке косы. Герцогиня поджимала губы и щурилась, глядя на иглу и отрез шелка, который она держала пухлыми пальцами. Ей исполнилось двадцать семь, и она была настоящей матроной. Господь наградил ее
Слева от Боны сидели две незаконнорожденные дочери герцога, результат его греховной связи с женой одного из придворных. Старшая, тринадцатилетняя Катерина, являла собой образчик телесного совершенства: стройная фигура, обещающая со временем приобрести приятную округлость, чистая кожа, прямой, прекрасной формы нос, только губы немного тонкие. Но Катерина была не просто хорошенькой, а по-настоящему прекрасной благодаря густым, длинным золотистым кудрям, которые так и сверкали на солнце, и глазам, таким синим, что многие, впервые увидев герцогскую дочку, невольно ахали от изумления. Впечатление еще больше усиливалось из-за той уверенности, которая читалась в ее взгляде. Однако сегодня взор Катерины туманился, потому что рукоделье выводило ее из себя и она ненавидела сидеть сиднем. Девчонка часто отвлекалась от вышивания, чтобы поглядеть на огонь или досадливо вздохнуть. Если бы на дворе стояло лето, она обязательно сбежала бы с урока герцогини, отправилась бы с отцом на охоту, поехала бы кататься верхом вместе с братьями или затеяла бы с ними игру в догонялки в просторном дворе. Неважно, что подобные развлечения совершенно не пристали уже помолвленной юной даме, которая через три года выйдет замуж. Гнева герцогини Катерина не боялась, и не только потому, что Бона почти никогда не сердилась, но и потому, что отец обожал дочку и редко позволял наказывать ее.
Такого нельзя было сказать о девятилетней сестре Катерины, Кьяре, худенькой серой мышке с выпуклыми карими глазами и узким, остреньким личиком. Если Катерина постоянно удостаивалась благосклонного внимания отца, то Кьяре — глуповатой послушной девочке — доставалась только его брань. Кьяра редко смотрела в глаза другим и старалась держаться поближе к Боне. Сердце этой дамы было настолько щедро, что она одинаково любила всех детей герцога. К собственному сыну Джану Галеаццо, который в один прекрасный день должен был стать правителем Милана и всех земель матери, Бона относилась с той же нежностью и добротой, что и к Катерине с Кьярой — живому доказательству неверности супруга. Она так же любила и двух его незаконнорожденных сыновей, теперь уже взрослых мужчин, которые жили в Милане и изучали военное дело в доме приемного отца. Бона хотела, чтобы все мы, дети, называли ее мамой, но так к ней обращалась только Кьяра. Катерина именовала Бону мадонной, госпожой, я же обращалась к ней «ваша светлость».
Герцогиня была добра даже ко мне, подкидышу сомнительного происхождения. Она во всеуслышание заявляла, что я незаконнорожденная дочь одной ее опальной кузины из Савойи, следовательно, состою в родстве с королем Франции. У меня же сохранились весьма расплывчатые воспоминания о красавице с волосами цвета воронова крыла, со стертыми за давностью лет чертами лица, которая что-то нежно приговаривала надо мной по-французски, — это, скорее всего, и была моя мать. Еще в памяти сохранились добрые монашки, заботившиеся обо мне, когда темноволосая женщина куда-то исчезла. Но каждый раз, когда я пыталась надавить на Бону и, оставаясь с ней наедине, разузнать какие-нибудь подробности о своих родственниках, она отказывалась отвечать, уверяя, что мне лучше оставаться в неведении. Герцогиня относилась ко мне как к дочери, пусть и самой никчемной, обреченной до конца своих дней играть при ней роль придворной дамы. Я была благодарна ей, но сильно стыдилась своего происхождения и воображала самое худшее.