Алая графиня
Шрифт:
Разум наперекор этим тучам твердил, что мне не о чем беспокоиться. Маттео — опытный путешественник, он сопровождает из Рима в Милан не простых гостей, а папских легатов, людей слишком ценных, чтобы они пустились в путь в скверную погоду. Маттео прекрасно вооружен на случай нападения бандитов, а папские послы ездят в сопровождении слуг и телохранителей. Однако тревога не покидала меня. Этим утром я проснулась в настоящей панике, потому что мне приснился обоюдоострый меч, нацеленный острием вниз. С клинка на мерзлую землю капала кровь, чужой голос равнодушно шептал в ухо: «Маттео погиб».
Перед утренней службой я поставила за Маттео вторую свечу, чтобы Господь обязательно услышал мои
Когда я опустилась на колени рядом с нею, она успокаивающе похлопала меня по руке и тихо проговорила:
— Господь все слышит. Я тоже буду молиться.
От ее доброты слезы снова навернулись мне на глаза, однако тревога не покинула меня. Перед мысленным взором стоял Маттео, висящий вверх ногами, бледный и бесчувственный.
После утренней мессы я поспешно приступила к работе, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, присматривала за горничными, пока они укладывали вещи герцогини и детей, готовя сундуки к отправке в Милан.
В полдень я заметила, что снеговые тучи сгущаются, однако упрямо твердила себе, что Маттео, самый умный из всех знакомых мне мужчин, тоже увидел это и поскакал еще быстрее. Небо становилось все угрюмее, как и мое настроение, и на закате будущее рисовалось в совсем уже мрачных тонах. Закрывая ставни в комнате Боны, я снова с трудом сдерживала слезы.
Затем я с рвением взялась за вышивание, с каждым новым стежком повторяя беззвучную молитву: «Господи, защити моего мужа!» Конечно же, Господь услышит. Маттео достоин защиты как никто другой. Если до ушей Всевышнего и доходят чьи-то молитвы, то прежде всего Боны.
Стежки получались у меня длинными и беспорядочными. Придется распороть их и сделать заново, но уже не сегодня, потому что смеркается и скоро Бона велит нам отложить вышивание. Мужской квартет снова запел, на этот раз жизнерадостную народную песню, от которой герцогиня заулыбалась, а Катерина принялась отстукивать ритм ногой.
Я не сводила глаз с полосы белого шелка у себя на коленях, поэтому не увидела, с чего все началось. Когда я подняла голову, пекарская лопатка Франчески с грохотом упала на каменный пол рядом с камином, а кедровые орехи высыпались в огонь. Франческа с ужасом поглядела на ковер, затем всплеснула руками, и от этого жеста шаль сползла с плеч камеристки. Ее конец угодил в камин и занялся, Франческа же, не подозревая об этом, продолжала взирать на кусок раскаленного докрасна кирпича, выпавший на ковер прямо к ногам герцогского наследника.
В следующий миг Франческа пронзительно закричала, ей вторили Бона и нянька, которая выронила гребень и сейчас же подхватила своего питомца, Джана Галеаццо, на руки, опрокинув его стул. Эрмес с криками рванулся к матери. Квартет певцов — самые высокооплачиваемые таланты Европы, безоговорочно преданные семье герцога, пока исправно получают свое жалованье, — быстренько ретировался за дверь.
Пока множились крики и сгущались клубы дыма, я поднялась, намереваясь затоптать пламя, чтобы не разгорелся настоящий пожар, и шагнула к Франческе. Но путь мне преградила Катерина, уже успевшая вскочить на ноги. Взгляд широко раскрытых синих глаз был пуст, в этот миг девочка походила на животное, обезумевшее от страха. Когда я попыталась пройти мимо нее, она вцепилась мне в плечи и оттолкнула с такой силой, что я потеряла равновесие и едва не упала на спину. Катерина пронеслась мимо меня к двери и выскочила на лоджию, трехлапая борзая следовала за ней по пятам.
Бона подняла со стула Кьяру, окаменевшую, обливавшуюся слезами от испуга, и принялась подталкивать к выходу вместе с Джаном Галеаццо и Эрмесом. Теперь, когда все ее подопечные были в безопасности, герцогиня тоже пошла к двери, а я наконец-то смогла
Горничная, которая укладывала платья герцогини, подскочила к нам с кочергой в руке и забросила отвалившийся кусок кирпича обратно в камин. Именно этот обломок стал причиной всех бед, когда выпал из кладки и ударил по лопатке Франчески. Вторая горничная подхватила таз для умывания и вылила его содержимое на шаль и дымящийся ковер.
К этому моменту орехи окончательно сгорели и принялись издавать невыносимую вонь. Франческа, задыхаясь, бросилась к окну, недавно закрытому мною, и распахнула его, впуская в комнату свежий альпийский воздух, а вместе с ним — колокольный звон, доносившийся из монастыря Чертоза.
Я вышла вслед за остальными на лоджию, где уже были открыты все окна, выходившие во внутренний двор. Нянька повела Джана Галеаццо, его брата и Кьяру, все еще всхлипывавшую, к соседней двери, в покои наследника, расположенные в северо-западной башне. Певцы исчезли бесследно. Несколько перепуганных слуг выскочили на шум из комнат Джана Галеаццо, однако, увидев, что опасность миновала, сразу же вернулись обратно в башню.
Бона осталась у окна лоджии. Она желала убедиться, что я не пострадала при пожаре; когда же увидела меня сгибающейся пополам от кашля, принялась хлопотать надо мной и подвела прямо к распахнутому окну. Я подставила лицо пронзительно-морозному воздуху и глубоко задышала. Когда кашель наконец-то утих, я утерла выступившие слезы и отодвинулась от окна, чтобы взглянуть на герцогиню.
Она нисколько не пострадала, но теперь перед ней встала новая угроза. Я проследила за взглядом Боны и увидела в дальнем конце вытянутой лоджии Катерину, которая остановилась в коридоре, разделявшем покои герцога и его супруги.
Катерина неподвижно застыла в желтом свете факела, закрепленного на стене, неестественно притихла, склонила голову к плечу и стояла спиной к нам. Сейчас она напоминала кошку, которая, прежде чем броситься на птичку, замирает, слушая ее пение. Я тоже застыла: из противоположного крыла дворца неслись женские крики, полные страха и отчаяния.
Все пять дверей, выходивших в длинный коридор, почему-то оказались заперты, а слуги за ними вели себя как-то странно тихо. Да и сама лоджия была необычайно пустынна, если не считать одинокого старика, который переходил от факела к факелу и зажигал их от длинной свечи. Он медленно шаркал мимо нас, направляясь к покоям герцога, а потому не мог не слышать криков женщины, скорее всего, даже видел ее, бьющуюся в ручищах Бруно, самого могучего телохранителя герцога Миланского. Однако, как и все вышколенные слуги Галеаццо Сфорца, старик давно уже научился держать глаза долу, шагать размеренно и ничем не выдавать своих чувств, даже если и слышал крики несчастной.
Они неслись с восточной стороны, из лоджии, идущей вдоль мужского крыла замка, и становились все громче, перемещаясь к северо-восточной башне, к покоям герцога.
— Пустите меня! Ради всего святого!.. Люди, помогите! Кто-нибудь!..
Я сразу же поняла, почему в лоджии никого нет.
Катерина резко развернулась к нам, в ее глазах горел ехидный огонек, она едва не усмехалась.
— Мадонна, мы будем молиться? — обратилась девочка к Боне почти весело.
Темные выпуклые глаза герцогини широко раскрылись от обиды. Однако она сумела взять себя в руки и, не обращая внимания на старого слугу и Катерину, сверлившую ее оскорбительным, понимающим взглядом, подхватила юбки. Величественной поступью, со всей грациозностью, на какую было способно грузное тело, Бона двинулась мимо закрытых дверей дальше, к часовне.