Алая графиня

Калогридис Джинн

Несмотря на общую суматоху, я нашла время поразмыслить о встрече с писцом и его словах.

«Ты видела в звездном небе Повешенного, а твой брат перед смертью был совершенно счастлив. Зачем терзать подобными вопросами меня? Почему бы не обратиться к тому, кто с радостью поведает тебе обо всем?»

Он говорил об ангеле, в этом у меня не было никаких сомнений. Писец узнал в Маттео товарища-мага. Лука тоже шпионил в пользу Медичи. Чем больше я размышляла о том, какой опасности он подвергался, защищая меня, и как рискует и сейчас, полагаясь на мое молчание,

тем сильнее раскаивалась в том, что подозревала его.

Однако мне не давала покоя фраза о Ромуле и Волчице. Речь явно шла о Джироламо и Сиксте. Мой Маттео погиб, пытаясь сообщить об их планах Лоренцо. Иначе с чего бы кому-то лишать его жизни?

Пока Катерина принимала ванну, утренние колокола прозвонили к службе. Когда она вышла на балкон, чтобы просушить расчесанные волосы и погрузить руки в миску с молоком, благовест уже звал людей на полуденную молитву. Через три часа ее сияющие локоны уже высохли. Когда солнце село и зазвучал призыв к вечерне, они были заплетены в толстую косу, закрученную на затылке. Длинные золотые локоны, мастерски выпущенные из прически, обрамляли лицо.

Все придворные Катерины были отпущены в церковь, я сама одевала ее в серебристо-голубые шелка. Она потребовала только простое нижнее платье, без верхнего и узкого корсажа, и никаких накладных рукавов, если не считать те, что были у белой нижней рубахи. Чем меньше преград на пути страсти, тем лучше.

Я чувствовала себя настоящей преступницей, когда мы спешно спускались по лестнице. В руке я несла масляную лампу, фитиль которой был прикручен настолько, что пламя едва освещало нам путь. Я держала светильник как можно ближе к земле, чтобы его не увидели с балкона графа Джироламо на другой стороне палаццо. Окна там все еще светились желтым, факелы горели, освещая путь к конюшням — граф и его гости пока не уехали в Ватикан.

Мысленно извиняясь перед Боной, я спешно шагала впереди Катерины в дальнюю часть сада. Когда мы проходили мимо боковых ворот для прислуги, графиня увидела привязанного неподалеку прекрасного арабского коня и что-то взволнованно зашептала. Очевидно, ее любовник был уже на месте. Мы прошли по вымощенной гладким булыжником дорожке, мимо длинной живой изгороди из самшита, розмарина, лаванды и роз, вдоль которой были расставлены статуи римских богов, каменные скамьи и деревья в кадках: лимоны, фиги и оливы.

Наконец мы оказались на площадке, где алебастровая нимфа стояла на коленях, выливая воду из кувшина в морскую раковину. Струя устремлялась в чашу фонтана с такой силой, что в воздухе висела приятная прохладная дымка, слабо поблескивающая в приглушенном свете фонаря Жерара де Монтаня, накрытого промасленной тряпкой.

В нескольких шагах от фонтана находилась длинная каменная скамья, над ней нависала огромная корявая олива, усыпанная незрелыми плодами. Француз вышел из тени под деревом, размашистым жестом сорвал с головы шляпу с перьями и опустился на одно колено.

Он склонил голову, демонстрируя туго завитые светлые локоны, и заговорил, глядя в землю, совсем тихо, с едва заметным галльским акцентом:

— Мадонна

Катерина, я недостоин даже взглянуть на вас. Не могу поверить, что сумел завоевать расположение такой красавицы, юной, обворожительной и куда более знатной, чем я. Скажите только слово — и я ваш слуга, полностью в вашем распоряжении.

Катерина, довольная таким проявлением раболепия, улыбнулась, приблизилась к коленопреклоненному французу, забрала у него шляпу и небрежно отбросила в сторону. Затем она взяла его за руки и заставила подняться с земли. Плечи и грудь Жерара были довольно узкими, зато ноги, обтянутые черными рейтузами, оказались мускулистыми, хорошей формы.

— Неужели? — игриво переспросила Катерина. — В таком случае снимите тунику, Жерар. Я хочу посмотреть, как выглядит настоящий мужчина. Возьмите меня на руки.

При этих словах я покраснела и отвернулась. Сжимая лампу в руке, я отошла на полдюжины шагов, оставляя их в относительном уединении на каменной скамье. Я продолжала бы удаляться — несмотря на журчание фонтана, до меня все равно доносились звуки, каких я предпочла бы не слышать, — но тогда меня могли бы увидеть из покоев графини. Несколько минут я беспокойно металась взад-вперед, разглядывая булыжники под ногами и стараясь не слушать шуршание и звуки поцелуев.

— Какое совершенство! — бормотал у меня за спиной Жерар. — Они словно жемчужины! Дайте мне поцеловать их…

Зашуршал шелк, затем послышалось чмоканье. Я закрыла глаза, усилием воли заставляя себя думать о писце Луке и о том, как бы мне извиниться, не подвергая его еще большей опасности. Когда все мысли на эту тему иссякли, я просто старалась не обращать внимания на звуки, разносящиеся в сыром римском воздухе.

— Какой ты сильный, Жерар!..

— Катерина, как долго я этого ждал!..

— Сними, я хочу видеть…

Повисла зловещая тишина, потянулись бесконечные минуты. Я поставила лампу на землю и стояла, переминаясь с ноги на ногу.

Внезапно тишину прорезал пронзительный возглас Катерины, за ним последовали долгие низкие стоны наслаждения. Больше всего мне хотелось зажать уши ладонями.

Наверное, я так и поступила бы, если бы внезапно не услышала шорох, шуршание не шелка о плоть, а тела о листву. Затем послышались осторожные шаги, движущиеся не со стороны скамьи, а от палаццо.

Я развернулась лицом к фонтану и прошипела:

— Мадонна, прикройтесь, кто-то идет!

Я смотрела в землю, но все равно успела заметить Катерину с голой грудью, лежавшую на спине. В темноте белели ее бедра, задранные шелковые юбки свисали со скамьи. Она приоткрыла рот, запрокинув голову в блаженном забвении и крепко сжимала обнаженные плечи любовника. Голый до пояса француз лежал на ней, его черные рейтузы были приспущены, виднелись мускулистые ягодицы.

Не знаю, как Катерина, но де Монтань услышал меня, немедленно вскочил и натянул рейтузы. Я развернулась в ту сторону, откуда донесся шум, и подняла лампу. Темная мужская фигура стремительно удалялась через сад. В следующий миг она исчезла из виду, скрытая листвой.