Алгебраист

Бэнкс Иэн М.

Он увеличил изображение до таких размеров, что оно превратилось в расплывчатые пятна света. Просканировал всю картинку в поисках изображений поменьше, ничего не нашел, потом запустил различные программы, имевшиеся в биоразуме его газолета, для выявления последовательности в неупорядоченных данных. Может, он записал картинку с разрешением недостаточно высоким для того, чтобы разглядеть скрытое в ней? Можно ли эти скрытые данные (если только они там есть) обнаружить, не имея какого-то другого кода?

Жаль, что у него не было доступа к оригиналу, засунутому в карманчик снаружи

газолета, — пока он прикован к месту перегрузкой при торможении, ему этой картинки не достать. И потом, если бы он начал слишком уж внимательно вглядываться в фотографию, это могло показаться подозрительным Кверсеру-и-Джанату. Потому что именно в ней, возможно, и крылся ответ (всего лишь может быть), крылся все это время.

— …Я поместил оригинал этой папки в сейфовый ларец и доставил его моему другу и собрату-коллекционеру в городе Дейлте, что в Южной полярной области… — Так, или почти так, сказал ему Валсеир.

У Фассина этот разговор был дословно записан в памяти газолета, но его стерли на борту «Изавта». Впрочем, это не имело значения — у него у самого память была прекрасная. Тогда он не понял скрытого смысла реплики Валсеира (вскоре корабли Меркатории попытались атаковать штормовой флот, и ему стало не до анализа), но, возможно, насельник хотел этим сказать, что существует и копия. Валсеир был ученым, пунктуальным в словоупотреблении, в терминологии. Он не стал бы говорить об оригинале чего-то, не будь необходимости отличать его от копии. Значит, копия была. Существовал дубликат, и старый насельник веселился от души, вручая его Фассину, который все это время хранил копию при себе.

Что ж, теория такого рода была вполне правдоподобной.

Фассин подумал, что это очень в духе Валсеира и что раньше он ошибался относительно старого насельника. Насельники и в самом деле были тверды в своих привычках и порой предсказуемы, учитывая обычную длительность их жизни, но иногда проявляли удивительную изобретательность.

Он уснул, программы мелькали перед ним, и ему снились потоки чисел, живая алгебра, полная уравнений и величин, которые начали обретать смысл, а потом (когда он попытался исследовать и понять их) — распадаться и исчезать в хаотическом мелькании.

Его разбудил мягкий звук колокольчика.

Он находился в газолете, в похищенном корабле воэнов. Торможение ослабло, словно они уже приближались к цели. Он переключился на наружный вид и разглядел оранжево-красное солнце прямо впереди. Нечто вроде насельника чуть шевельнулось на сиденье перед ним.

— Фассин? — сказали Кверсер-и-Джанат.

Если бы он не находился в противоударном геле внутри своего газолета, то, наверно, подпрыгнул бы.

— Ммм? — сказал он.

— Мы собираемся поместить вас в вашу маленькую камеру ненадолго, хорошо?

— Ну да, я понимаю.

— Как только мы выйдем на стандартный уровень в один «же».

— Слушаю и повинуюсь, — сказал он, пытаясь скрыть волнение в голосе.

Оказавшись снова в математическом пространстве своего газолета, Фассин получил результат.

Изображение облачного неба на открытке и вправду скрывало данные. Они

находились там все время. Ответ, если это в самом деле был ответ, был у него с самого начала.

Он был похож на инопланетную алгебру.

Фассин попытался понять его.

В данных не было никакого смысла.

Они могли значить что угодно.

Архимандриту Люсеферусу не давало покоя неприятное подсасывание в животе. Он понял, что это. Такое же чувство овладевало им, когда он предпринимал что-то с опозданием или делал что-то неправильно. Как будто играешь в некую игру и вдруг осознаешь, что два хода назад совершил жуткий ляп, а теперь хочется вернуться и все переделать, переходить, устранить ошибку.

Когда он ребенком играл с другими детьми и совершал ошибку, то иногда говорил: «Слушай, я совсем не это хотел, я хотел вот что…»; он тогда же и обнаружил, что, хотя такое поведение и запрещалось правилами игры, подобные выходки удивительно часто сходили ему с рук. Поначалу он думал, что объясняется это его более сильным, чем у других детей, характером, но потом понял, что те, против кого такая тактика срабатывала, были в основном детьми отцов, не поднявшихся по лестнице власти так высоко, как его собственный. Впоследствии он и сам поднялся высоко и обнаружил, что мошенничество по-прежнему остается действенной тактикой. Он мог совершить самую ужасную ошибку, но не поплатиться за это, потому что его противник, понимая, что выгодно для него за пределами игры — в жизни вообще, никогда не осмеливался воспользоваться этой ошибкой. Для архимандрита это было своего рода непобедимостью.

С машинами дела обстояли иначе. Они обычно не позволяли делать незаконные ходы или исправлять совершенные ошибки. Поэтому ты их просто перегружал, а порой возвращался к сохраненной раньше позиции или к той стадии работы, когда ошибку можно было исправить.

Только сейчас была не игра, а если даже игра, то Люсеферус не знал, как изменить в ней правила, или смести фигуры с доски, или запустить процесс стирания всех данных. Может быть, концовкой в этой игре была смерть, и он, пробудившись, обнаружит себя в той большей реальности, которую всегда постулировала Правда. Это было своего рода утешением, хотя и в этом случае он не желал пробуждаться после поражения.

Главной проблемой было время. Время и эти сучьи насельники.

«Люсеферус VII» величественно выплыл на орбиту планеты Наскерон. Архимандрит наблюдал за этим со своего нового флагмана — с главного боевого корабля флота «Ненасытный» (он был готов признать, что этот корабль великолепен во всем, кроме одного — имени).

Дефицит времени. Как же это получилось? Если бы он так не задержал вылет, если бы он не останавливался по пути, наверное, если бы он не требовал, чтобы флот был постоянно собран в один кулак… и тем не менее он начал действовать гораздо быстрее любой нетиранической структуры, и только сумасшедший мог оставить нетронутыми очаги сопротивления на пути следования и… и вернуться.