Алтарь
Шрифт:
– Это твой разум помутился, отец! – вскинув голову, возразил Волхов. – Богиня избрала нас из всех смертных племен, чтобы подарить власть над миром, а ты отвергаешь ее дар! Это тебе надлежит каяться и приносить жертвы, отец! Молись своим дряхлым богам и не лезь в дела всесильной Аментет! И запомни: я повыдергиваю руки каждому, кто посмеет оскорбить нашу богиню или хоть пальцем прикоснуться к ее святилищу!
Княжич развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью. В горнице повисла тишина.
– Скилур, – наконец произнес Словен тихим голосом. – Завтра на рассвете возьмешь освободившуюся стражу, промысловиков, что в городе есть, плотников и иных мужей свободных. Кому оружия не хватит – дозволяю у меня в хранилище взять. С
– Слушаю, князь, – поклонился охотник, и мужчины потянулись из горницы, оставляя правителя наедине с его грустными мыслями.
Поздним утром, когда солнце уже успело подняться над лесом, из ворот города нестройной толпой вышли полторы сотни копейщиков – в толстых двойных шапках, негнущихся куртках из толстой, в два пальца, грубой кожи, с мечами в ножнах и топориками за поясами. Они вели с собой трех черных волов, рога которых были украшены жгутами из прошлогоднего сена. Завидев процессию, женщины, что уже успели дойти до воды – кто с бельем, кто с ведрами, – предпочли отвернуть и спрятаться под берегом. Люди же направились к священному дубу угров, крона которого высоко возвышалась над новым святилищем сколотов.
У ворот святилища процессию встретил кривоглазый Манрозий, поглядывающий на гостей исподлобья.
– Прими наш дар, почтенный волхв, – посторонился Скилур, пропуская вперед волов. – Пусть примет от нас этот дар великий Сварог, ибо собираемся мы принять грех на наши души. Пусть примет наш дар великий Велес, ибо нам понадобится его помощь. Пусть примет наш дар великая Мара, ибо нам понадобится ее милость.
– Я передам ваш дар богам, сын мой, – кивнул, пятясь, Манрозий. Волы побрели следом за ним, и вскоре к людям, не посмевшим с греховными мыслями войти в святилище, выступил седобородый Мосх.
– Милостью Велеса, я пойду с вами, дети мои, – сообщил он. – И пребудет с нами милость богов.
Копейщики повернули к реке, где их ждали небольшие ладьи, на которых княжеские подворники обычно перевозили соль, и начали забираться на суденышки. Каждая из лодок вмещала всего десять человек, поэтому переправа заняла немало времени, и небольшая рать подступила к Вороньему холму только к полудню.
Здесь деловито стучали топоры, по всему склону валялись березовые стволы, что всего несколько недель назад были светлой рощей, жизнерадостно зеленевшей на склоне. Святилище, что на глазах вырастало на вершине холма, заметно отличалось от тех, какие привыкли видеть сколоты. Оно не было обнесено частоколом, защищающим идолов от случайных пришельцев – вместо него по кругу шел низкий земляной валик, больше напоминающий просто сваленный рядом с неглубокой ямой дерн. Да и сами идолы не походили на богов – обыкновенные столбы одинаковой высоты торчали в беспорядке на старательно разровненной площадке, вкопанные в землю и соединенные отсыпанными песком тропками. Чуть далее возвышались два длинных жердяных сарая, назначение которых становилось ясным сразу, поскольку в щели между тонкими стволами высовывались человеческие пальцы и выглядывали влажно поблескивающие глаза.
Навстречу копейщикам выступили пятеро парней – все были полностью обнажены, каждый волок с собой пленника со связанными за спиной руками. Рядом, засунув руки в широкие рукава, выступал Черный волхв, что предлагал зимой помощь в чародействе и исцелении многим семьям Словенска. Копейщики выстроились в три ряда, прикрывшись круглыми щитами, а перед строем, опершись на посох, остановился Мосх.
– Дети мои, – начал говорить волхв, глядя на защитников капища. – Отцовское сердце
Парни тем временем начали наносить на себя вязким желтым салом какой-то непонятный рисунок из кругов и прямых линий, делящих тело на отдельные части. Изекиль, ожидая, пока его ученики – и первые его воины – будут готовы к началу обряда, спокойно слушал волхва, думая о том, что ему тоже не мешало бы обзавестись таким же посохом, и о том, что знахарь прав. Молодые дикари, что собрались в еще недостроенном Небесном храме, действительно должны будут унаследовать земли отцов, их власть и их страну. Именно потому он и нанес свой удар именно по ним! К чему уламывать уверенных в своей правоте, в своей вере мужей, когда можно так легко соблазнить неокрепшие умы, а затем просто подождать, когда они сменят своих смертных предков?
Правда, предки оказались чересчур нетерпеливы… Ну что же, это просто ускорит процесс…
Жрец покосился на юношей, расчертивших грудь, дал им команду продолжить обряд, и начал читать заклинание. У копейщиков еще оставался крохотный шанс на победу – не ждать окончания проповеди, а прямо сейчас, без промедления опустить пики и ринуться вперед… Но смертные так и не воспользовались этой возможностью.
Изекиль хлопнул в ладоши, произнося последние слова заклинания – в тот же миг пятеро его учеников опрокинули своих пленников, взрезая им горло и получая силу умирающих людей. Парни попадали, крючась в судорогах – но продолжалось это совсем недолго. Тела юношей стали стремительно разрастаться, менять форму, и уже через несколько ударов сердца на склоне холма поднялись на ноги не люди, а тяжелые чудовища с маленькими глазками, с толстой, как борт торговой ладьи, мозолистой шкурой, с внушительным рогом на огромной морде и выставленными вперед клыками на нижней челюсти. Звери сипло взвыли и помчались вниз, выставив клыки. Воины успели сомкнуть строй и опустить копья – но бронзовые наконечники смогли только оцарапать шкуры носорогов. Прочные кленовые ратовища ломались, словно гнилые палки, щиты разлетались в стороны, не в силах прикрыть своих владельцев. Звери без труда пробили узкую фалангу, затаптывая людей, разрывая клыками их доспехи и тела, развернулись, смяли еще кусок строя. Сколоты, бросая оружие, ринулись врассыпную, думая теперь лишь о том, как спастись от неуязвимых чудовищ. Те тоже разбежались в разные стороны, догоняя и затаптывая, поддевая на рог, разрывая несчастных клыками. И только то, что крохотные глазки победителей оказались изрядно подслеповаты, спасло жизнь нескольким из людей…
Сам Словен, не желавший видеть позорной судьбы своего сына, коему предстояло либо сдаться, либо сгинуть в неравной сече полутора сотен воинов супротив от силы пяти десятков, поутру с двумя телохранителями ушел вниз по реке, на четыре поприща – к месту, где берегиня затеяла для смертных новое чародейство. К тому времени, когда он явился, странная печь из глины была уже разломана, а кузнецы возле догорающих углей в два молотка отбивали на потрескавшемся валуне странную красную полосу. Он остановился, наблюдая за работой, потом не выдержал, спросил:
– Ну, Горза, так вышло что али нет?
– Вышло нечто, княже, – пожал плечами кузнец, утирая пот со лба и приглаживая курчавую русую бороду. – Токмо непонятно пока, что. Он, глянь…
Только теперь Словен разглядел в траве небольшое, с ладонь, лезвие, широкое с одной стороны и шилообразное с другой, которой нужно было крепить его в рукояти. Цвет оно имело непривычно светлый, почти белый, с легкой синевой. Князь взвесил в руке тяжелый, еще теплый клинок, попытался его согнуть, попробовал на палец остроту ножа – впрочем, еще не заточенного. Поднял глаза на мастера: