Альтер эво
Шрифт:
Не похоже, чтобы троица перед ним смущалась общественным местом, и Марк уже приготовился к тому, что далее характер развития событий может варьировать в диапазоне от унизительного до крайне болезненного.
Но тут на лице того, который стоял ближе к Марку, отразилось замешательство, он быстро глянул через плечо на остальных, затем снова на Марка, после чего сдал назад, развернулся и, прихватив приятелей, решительно двинул прочь.
– А мог ведь сделать вид, что знать тебя не знаю, – послышался за левым плечом Марка насмешливый голос Арниса.
– Спасибо, я оценил жест. – Обернувшись, Марк увидел в глазах
Арнис покачал головой:
– Нет, но, боюсь, теперь твои. При вашей работе, ребята, вам бы каждому дню радоваться, когда вас никто не лупит, а? Удачи в поисках.
Марк посмотрел, как он отходит на несколько шагов, лениво поднимая руку, и тут же к обочине рядом причаливает ситикар.
– Арнис! – окликнул он, и, когда Старков обернулся, спросил: – Ты приехал, потому что отец позвал тебя? Он хотел помириться?
Резкие черты лица Арниса в стоячем дожде размывались, теряли четкость, видоизменялись.
– Не в ту сторону смотришь, Диоген. – Арнис распахнул дверь кара и закинул ногу внутрь. – Ищи в другом месте.
Ситикар отъехал, и Марк мигом почувствовал, насколько уже сыро у него в ботинках. Интересный этот Старков. И интересную мысль подал. Марк сильно сомневался, что кто-то станет стрелять в голову умирающему старику удовольствия ради – просто было совершенно непонятно, какое вообще удовольствие можно найти в том, чтобы стрелять в человека, – но средство и мотив в этом деле действительно могли и не быть связаны.
Впрочем, конкретно сейчас его больше занимало другое. А именно три богатыря («три богатыря», надо же, чего только в инфосфере не поднахватаешься) в безвкусных одежках. Видимо, рассчитывали застать его одного – либо Арнис Старков не просто так носит свои шрамы, а к ним прилагается еще и определенная слава. Но в следующий раз ведь так не повезет.
Мастер Хуан верно заметил: поднабрал он, пожалуй.
Они предположили, что Вселенной в целом двигает эволюция, рассказывает ворона Марк. Может быть, законы и не те же самые, но общий принцип примерно такой.
– Выживает сильнейший? – вспоминает Майя.
Нет, ни фига никакой не сильнейший, это поп-понимание эволюции. Даже вовсе никакое не понимание, потому что в эволюционных процессах на планете Земля выживал, как правило, наиболее приспособленный. А не сильнейший. Есть разница. И это мы говорим только об одном из видов естественного отбора, а их несколько. Но относительно Вселенной мы, вполне вероятно, даже и о приспособленности не говорим. А говорим, например, о некой точке назначения, нам неизвестной. О каком-то если не плане, то смысле, который знают только палы, но от них хрен дождешься, потому как увертливые сукины дети…
Ладно, идем дальше. Хитрость в том, если Майя соизволит не перебивать, а послушает, что наиболее пригодные – для каких-то там своих целей, сейчас не важно – элементы сохраняются во времени за счет самокопирования. Но все же элементы, а не целая Вселенная, понимаешь?
То есть если с точки зрения эволюционных процессов котики неплохо устроились, это не означает, что всем и каждому в популяции кошек ничего не грозит, все дадут потомство и так далее. Те, кто самые миленькие и
Ворона Марк таращится на нее своими черными бусинками и неожиданно сообщает:
– Извини. В этой аватаре я испытываю необоримое желание говорить просторечно. И даже грубо. Экая странность, да?
Да, соглашается Майя, и Марк продолжает, хотя вид у него уже измочаленный. Значит, мироздание постоянно меняют эволюционные процессы, но не целиком. И как же это трансформирует идею мультивселенных? А так: отдельные части Вселенной то и дело множатся в точках ветвления, порождающих между ними микроскопические отличия. Изящное и удобное решение. Все равно как если бы в твоем теле то и дело видоизменялись органы в бесконечном стремлении оставить в работе тот, который лучше всего функционирует. Такие локальные куски Вселенной, в рамках которых не может произойти изменения, которое не затронуло бы соседних тканей в силу каузальности, у Марка дома называют гештальтами. И Земля целиком, безусловно, представляет собой гештальт, поскольку человечество уже оплело ее информационной сетью своего присутствия, но за пределы планеты еще не распространилось.
– Что-то не так с этой вашей эволюцией. Вселенной ведь не нужно давать потомства, – думает вслух Майя. – Это мы размножаемся, потому что… Мы ведь ограниченное время живем.
Ей кажется, что ворона Марк смотрит на нее с уважением. Впрочем, иногда так страстно хочется, чтобы хоть кто-то смотрел на тебя с уважением, что она, должно быть, выдает желаемое за действительное.
Каждый раз в ходе дробления наиболее жизнеспособная – или соответствующая той самой тайной цели, ага – ветка и становится собственным же потомством. Ну, представь себе, живешь ты в темном Средневековье, а твои правнуки уже – оп-па, в светлом Возрождении. Ты и не заметил точку ветвления: когда твоя альтернатива родительская, жизнеспособная, она просто развивается себе как нормальный мир и плавно превращается в дочернюю. История-то не прерывается, так? Хотя концептуально можно сказать, что одна эпоха породила другую, лучшее, более здоровое и правильное общес… кха-хрр…
Пока птица чем-то давится, Майя старается сосредоточиться. Есть во всей этой истории кое-что, что ей совсем не по душе. Вообще-то ей все в этой истории не по душе совершенно, начиная от говорящей вороны.
Ну и вот, продолжает ворона Марк, словно не замечая, что оставляет за кадром хорошенький такой кусок объяснения, как только ботаники эту теорию додумали, появились паладины и подтвердили ее.
Как подтвердили? Этого Марк сказать не может. Не присутствовал. Но присутствовавшие были настолько впечатлены, что беспрекословно согласились внедрить некоторые нововведения, которые бы сделали их мир более стабильным.
– Более стабильным – то есть жизнеспособным? – схватывает на лету Майя.
В точку. Так что все успокоились, не успев переполошиться, потому что, конечно, вот так вот каждый день просыпаться с мыслью о том, что с минуты на минуту твой мир может…
Тут ворона Марк словно воды в рот набирает. Майя ему посочувствовала бы – неприятно, когда вот так проговоришься исключительно по усталости, – если бы не догадка, что в ближайшие минуты сама она начнет нуждаться в сочувствии куда сильнее. И тогда она начинает слегка злиться: