Альтер эво
Шрифт:
– Другие-то не могут.
– И другие могут. Просто пока не совсем научились.
Марк отпил из чашечки и постарался представить себе мир, в котором все умеют то же, что и он. Ох, какое мясо.
– Вы хотите сказать, что добывать информацию из альтернатив в принципе способен любой? Почему же в нашем мире до сих пор сохранились какие-то тайны?
– Почему сегодня ты валялся на полу, Марк? – Китаец улыбнулся еще лучезарнее, чтобы Марк не принял его слова в обиду. – Ты не занимаешься – вот почему. Другие тоже не занимаются. И ты не прав.
– В чем? – со вздохом спросил Марк
– Добывать информацию – это совсем не то, для чего нужно было так устраивать этот мир. Ты пользуешься им как обезьяна, которая забирается в храм, чтобы таскать подношения. И обезьяне польза, но храм строили не для этого.
– А для чего его строили? – заинтересовался Марк: вести бесед за жизнь им с мастером Хуаном еще не доводилось.
– В этой жизни я скажу одно, – пожал плечами китаец. – В следующей скажу другое. Каждая жизнь нужна для того, чтобы как-нибудь ответить, но ответов на наш мир много больше, чем один. А ты, если хочешь владеть своим боевым искусством, должен приходить каждые два дня и дважды в день заниматься самостоятельно.
Распрощавшись с мастером, Марк вышел на улицу и встал перед домом, раздумывая. Небо, затянутое серым, прибивало к земле. Порывистый ветер нес с залива вкусный запах соли и водорослей. Очень тянуло вернуться домой, поскорее войти в поток и снова увидеть Майю. В ней что-то было… Что-то. Да.
Ну, само собой, он и не считал, что Вселенная устроена именно так для того, чтобы он, Марк, мог стрясти деньжат с тех, кому нужно отыскать потерянные ключи или вывести на чистую воду неверных половых и бизнес-партнеров. Но ему и в голову не приходило задумываться о том, а для чего же она так устроена. Разве мир вообще устроен для чего-то? Он просто работает как-то – и все. Какой есть, такой есть.
Люди, которых в прежних поколениях интересовали по большей части материальные богатства, с распространением альтер-эво теории и появлением палов переключились на духовные. Религиозные лидеры превратились в поп-звезд. Боевыми искусствами совершенствовали и укрепляли дух, на смену жадному пожиранию жизни пришли осознанность и рациональное потребление. Духовные практики, не те, так другие, стали в жизни среднестатистического гражданина столь же обязательными, как чистка зубов. А уж Йорам в свое время этой самой духовностью Марку буквально всю плешь проел.
И что?
На две с половиной минуты Марк задался вопросом, сделало ли все это его лучшим человеком, чем мог бы он быть в каком-то другом, не столь окультуренном мире.
Потом эта мысль бесследно покинула его сознание, вытесненная другой: Язепс Старков. Он был очень богат, очень значителен. И умирал. Значит, наверняка было что-то, что он предпринял – какие-то меры, навязанные вероисповеданием, что-нибудь насчет души. Возможно, была исповедь, отпущение или что-то подобное. Какой он был веры? Кто-то должен что-то об этом знать.
И ровно в этот момент у Марка зазвонил телефон.
– Добрый день, господин Самро. Как продвигается ваше… расследование? Или информация об этом – лишь для клиентов?
Понадобилась пара секунд, чтобы Марк вспомнил этот голос. Ну надо же. Ищите и обрящете.
– Добрый,
– Мне нужно с вами поговорить, – произнесла Ольга, и этих слов Марк ждал, потому что – ясен день, нужно, иначе зачем же ты звонишь.
А вот тон, которым они были произнесены, заставлял задуматься.
Судя по голосу, Ольгу Старкову, хоть она и пыталась это скрыть, что-то сильно, – очень сильно – пугало.
Раньше, когда у Майи на душе было паршиво, она шла к Степану. Было необязательно что-то ему рассказывать. Рядом с братом просто становилось легче. Неважно, о чем они разговаривали; да хоть бы и вовсе молчали, это было еще даже лучше, со Степаном молчать было классно, так уютно.
Теперь, когда от визитов к Степану делалось еще паршивее, она… ну, все равно ехала к нему, потому как никого другого-то нет.
За вчерашний день она четыре раза звонила в ганшеринг и вешала трубку. Что она еще может сделать?
Она заказывает в магазинчике на углу пару герметично закрытых пачек печенья и несколько баночек неоново-зеленой ньюка-колы – любимой с детства, со вкусом чили-фейхоа, избыточно газированной, – и, спустившись, вводит код в автомате выдачи, который открывает соответствующую ячейку. К тому времени как раз подъезжает «Фикс». Садясь, Майя невольно вспоминает слова вороны Марка про личный автотранспорт. Чушь вот эту вот. Да не так-то у них и много личного транспорта. Только очень здоровые и везучие люди – те, у кого четыре, пять кредитных направлений, – могут себе позволить одно из них пустить на машину. В молле машина, понятное дело, не нужна, и ее приходится держать на площадках у гейтов – или ездить на природу, или выпендриваться. А таких, кто вообще выезжает за пределы молла, не так-то и много. Что там делать, на этой природе-то?
В твоем мире вообще только очень здоровые и очень везучие что-то могут. Либо совершенно отбитые. Остальные – то есть почти все – всегда выберут здоровье-детей-недвижимость: жить-то как-то надо. Хреновый мир, если честно. Сделать бы с ним что-нибудь. Как считаешь?
В голове в очередной раз включается долбаное радио – твою мать, она же каленым железом выжгла любое упоминание о докторе Экове из всех своих аккаунтов и подписок, а он, зараза, продолжает то и дело бубнить что-то ей в ухо. Майя на ходу лезет в кармашек сумки, где с некоторых пор носит мягкое успокоительное на основе целебных трав. Глотает разом четыре капсулы.
Сегодня Степан выглядит хуже. Ему разрешают гулять во дворе, в скверике с фонтаном, и они с Майей идут туда, хотя «гулять» – громковато сказано в отношении участка размером с четвертушку футбольного поля.
– Ты расстроена, – замечает Степан. – Чем?
Майя снова опешивает от этого внезапного и – ей кажется, – незаслуженного даже интереса. Трудно забыть, что еще полгода назад брата не интересовало ничего. Ни она, ни кто-то другой, ни еда, ни личная гигиена, ни то, будет ли у него завтра крыша над головой – вообще никакое «завтра», ничего. За одним исключением. Килограммов на десять меньше он тогда весил. А волосы превратились в войлок, в клинике их пришлось сбрить.