Альтернатива для грешников
Шрифт:
Я продолжаю листать альбом.
Почему у всех его друзей такой нагло-самоуверенный вид. И у всех одинаковые костюмы. Словно все они вышли из инкубатора. Впрочем, раньше так и было. Все мы, советские, были как инкубаторские. Вот на одной карточке погибший в поездке за рубежом. Все тридцать человек стоят в темных костюмах, и все строго смотрят в объектив.
— А сегодня ночью он вас предупреждал? — не унимается подполковник.
— Он сказал, что задержится. Обещал вернуться поздно. У него есть, были свои ключи, и поэтому я легла спать, даже не думала…
Журналистка, слава Богу, ничего не записывает, но я думаю, что в ее сумочке есть и магнитофон, который она уже включила. Она слишком подозрительно держит сумочку на коленях и бережно перекладывает ее, когда хочет поменять позу. Впрочем, сестра хозяина дома ничего не замечает. А я продолжаю листать альбом. Кажется, я успел ознакомиться со всеми друзьями и сослуживцами Скрибенко. На одной карточке он даже сфотографировался с одним из тех деятелей, портреты которых украшали стены домов в праздничные дни. Правда, хозяин дома не один. Там более ста пятидесяти человек, и среди них, на заднем плане, — хозяин дома.
— Вы не догадывались, куда он мог поехать? — спрашивает подполковник, и в этот момент я, перевернув страницу альбома, вдруг ошеломленно поднимаю голову. По моему виду Михалыч понимает, что произошло нечто невероятное, и осторожно делает три шага в мою сторону. Сейчас главное сделать так, чтобы ничего не поняла эта журналистка. Я переворачиваю страницу и быстро перебираю фотографии. Так и есть. Эта самая фотография. И, видимо, снятая совсем недавно.
Михалыч уже стоит рядом со мной.
— Нет, не догадывалась, — отвечает сестра хозяина, и подполковник берет у меня фотографию. Он все-таки молодец. На лице не дрогнул ни один мускул.
Просто он внимательно смотрит и кивает, словно ждал именно этого доказательства. Из соседней комнаты выходит Петрашку.
— Нашли несколько любопытных документов, — говорит он, чуть растягивая по привычке слова. Журналистка насторожилась. Я так и думал, что в сумочке у нее магнитофон: она быстро сует туда руку. Видимо, экономит пленку, надеется, дурочка, нас перехитрить. Она даже не догадывается, что подполковник может все понять. И не знает, что все равно не вернется с этой пленкой домой. Она исчезнет из сумочки, а потом ее пришлют ей с нарочным. Через несколько дней, когда уже можно будет обо всем говорить. Но эта фотография… Наши ребята еще не знают, что произошло, а я пытаюсь скрыть свое смятение под маской равнодушия. Фотография меня потрясла. Мне казалось, что я уже ко всему равнодушен. И даже не удивлялся, когда застал столь ответственного товарища из Кабинета Министров в ночной компании с Коробком и его ребятами. Но фотокарточка… На ней снялись наш погибший хозяин дома и… кто бы вы думали?
Сам полковник Горохов, наш непосредственный начальник и куратор. И либо это галлюцинация, которой я никогда не страдал, либо мы на пороге самого громкого скандала в нашей среде. Интересно, как полковник объяснит появление этой фотографии?
Увидев фотографию, подполковник Звягинцев не сказал ни слова. Он помнил и о журналистке, и о
— Вы не будете возражать, если мы заберем этот альбом с фотографиями?
— Вы хотите забрать все фотографии? — встрепенулась женщина.
— Нет, конечно, — быстро ответил подполковник, — достаточно будет, если мы заберем десять-двенадцать штук: они будут нужны для последующего опознания вашего брата. — Он сказал первое, что пришло в голову, но женщина даже не стала прислушиваться к его словам, а вот журналистка удивленно посмотрела на подполковника.
— Заканчиваем, ребята, — твердо сказал подполковник, — составьте протокол выемки. Я думаю, нужно отобрать несколько фотографий.
Шувалов кивнул, понимая, что в числе изъятых должна оказаться и эта фотография. Бессонов подошел к столу.
— Нашу журналистку можешь использовать в качестве понятой. И пригласи кого-нибудь из соседей. — Звягинцев отошел к окну и достал сигареты. Потом, спохватившись, обернулся к Бессонову. — Пронумеруйте фотографии, и пусть хозяйка дома распишется.
— Пригласите Константина Гавриловича, — предложила женщина, — он встает в шесть утра и делает зарядку. Это бывший генерал пограничных войск. Он живет над нами.
— Пригласи, пригласи, — разрешил Звягинцев, устало посмотрев на часы.
Было уже без пятнадцати Шесть. Звягинцев вышел на лестничную площадку, чтобы выкурить сигарету. За ним вышла журналистка.
— Вам на самом деле так нужны фотографии погибшего? — спросила она, искоса взглянув на подполковника.
— Конечно, — невинным голосом ответил Звягинцев, — фотографии всегда нужны. Нам еще намылят голову за то, что этот ответственный сотрудник Кабинета Министров выбросился из окна.
— Вы считаете, что он был связан с бандитами? — уточнила она.
— Пока мы ничего не знаем, — осторожно ответил подполковник, — возможно, он оказался в квартире случайно.
— Вы считаете, он попал туда случайно? — не унималась та.
— Я не знаю, — Звягинцев затянулся, — я еще не составил определенного мнения. Во всяком случае, вы можете выключить магнитофон, который вы прячете в сумочке. К теме нашей беседы он не имеет никакого отношения. Мы же договаривались, что без моего согласия вы не опубликуете ни строчки.
Она покраснела. Потом решительно тряхнула своей короткой стрижкой и, засунув руку в сумочку, выключила магнитофон.
— Я бы все равно ничего не использовала из этой записи без вашего согласия, — оправдываясь, сказала она.
— Надеюсь, — без тени улыбки заметил подполковник, — но в любом случае это было нарушением нашей договоренности. Мы взяли вас на очень опасную операцию, — он опять перешел на «вы», и это было признаком охлаждения их взаимоотношений, — позволили участвовать в наших мероприятиях, стать свидетелем захвата банды преступников, привезли на место происшествия, а вы обманули нас, используя наше доверие. У меня есть все основания больше вам не доверять.