Алые перья стрел
Шрифт:
В наступившей тишине фраза прозвучала нелепо и комично. К ним обернулись. Наверное, от конфуза долговязый отвесил Лешке еще один щелчок. Звук его был отчетлив. Лешка звонко сказал: «Сейчас сам получишь!» Кто-то рядом уже произнес традиционное: «Хулиганы!» А на эстраде чернявый музыкант, услышав возгласы Лешки, вдруг поднял голову и, опрокидывая хрупкие пюпитры, ринулся вниз на площадку. В руках у него были зажаты аккуратные, утолщенные на концах палочки. Парень в сандалетах еще держал над Лешкиным лбом свою распростертую ладонь, когда по его собственному лбу лихой дробью прогулялись цим-бальные колотушки.
Никакой драки не было, потому что нельзя
— Сиди тут. У нас еще один номер. Потом сразу на Неман.
Но усидеть в гримировочном чулане Лешке было трудно.
Из эстрадной раковины рванулась мелодия песни, от которой у него всегда пересыхало в горле:
Меряй землю решительным шагом. Твердо помни заветы отцов! Знай один лишь ответ — Боевой наш привет: будь готов, будь готов, будь готов!Лешка выглянул из чулана и близко увидел спины оркестрантов. Стремительно-слаженно взлетали и опускались смычки скрипок, невидимыми от скорости стали движения рук балалаечников, и уж совсем со сверхъестественной быстротой плясали над деревянной трапецией, обтянутой струнами, руки его друга Михася. Вот, значит, какие они — цимбалы…
Мелодии песни было тесно на этом крохотном пятачке, сжатом с боков и сверху древними стволами и кронами.
Песня рвалась со скрипичных смычков, мандолиновых медиаторов, цимбальных колотушек — и прорвалась. Ее запели где-то в поднебесье. Конечно же, когда взрослые собираются послушать детский концерт, для детей места не остается. Главные слушатели сидели на ветках и заборах… Оттуда и зазвенело не очень стройное, но убежденное:
Перед нами все двери открыты, Двери вузов, дворцов, городов…Оркестр неистовствовал. Лешка глядел на Михася и боялся, что у него отвалится голова — так отчаянно он тряс ею над своими цимбалами.
Последний аккорд — и все стихло. Только у Лешки в груди стучало сердце. Под эту песню его когда-то принимали в пионеры.
Давно это было. Три года назад.
Из парка они пошли через весь город к Неману. И не куда-нибудь, а к плотам, хотя и не сговаривались об этом. Они пересекли площадь Ленина, тенистую улицу Ожешко, вышли на шумную Советскую, подмигнули друг другу, минуя подъезд серого трехэтажного дома, и спустились к понтонному мосту через реку.
Влево от него тянулась вдоль берега улица Подольная, где еще недавно жили братья Вершинины. Лешка подумал, что лучше всего бы отсюда и доплыть до плотов, как он всегда делал.
— А? — покосился он на Михася.
— Можно. Только вот шмутки…
— Какие? — не понял Лешка.
— Ну, это… — Михась ткнул пальцем в свои шевиотовые отутюженные брюки и повертел шеей в воротнике белой шелковой рубашки.
Да!
Михась объяснил:
— Он ведь… ну, для формы только. Какой я пионер! Меня и не принимали. Антон говорит, надо в комсомольцы вступать.
— Ты его Антоном зовешь?
— А как еще надо?
— Смешно немножко: он же тебя… как это… усыновил. Папаша он твой.
Михась хмыкнул куда-то в сторону.
— «Убратовил» — так оно будет правильнее. Вся-то разница в десять лет. Я ему сейчас папиросы по штукам выдаю, а то приучился дымить ажно ночью. Скоро совсем отучу.
— И слушается? — удивился Лешка.
— А куда он денется, — спокойно ответил Михась, и Лешка поверил. Этого — послушаешься.
Раньше Лешка спускался к реке по узкой тропинке среди картофельных зарослей чьего-то огорода. Он и сейчас нашел эту стежку. Отсюда рукой подать до их прежней квартиры. Интересно, смирилась хозяйка с дырой в ковре или все еще злится?
— Никто тут не тронет твои шевиоты, — сказал Лешка. — Позагораем на плотах — и обратно.
Он разделся первый, сложил по складкам брюки, аккуратно расправил на траве вельветовую куртку. Пусть Михась учится… Но тот и без него священнодействовал над своими обновками. Лешка только головой крутил от удивления…
Животами кверху они лежали на теплых шершавых бревнах и глядели в небо. Там таяли и бесследно растворялись в синеве ватные клочки редких облаков.
— Ну, трепись, — коротко сказал Михась.
— О чем? — схитрил Лешка.
— Сам знаешь.
— А тебе кто сказал?
— Антон. Да я что-то не поверил.
Да, Это было посложнее, чем рассказывать Мите, Соне, Паше и даже начальнику районного НКВД о своем приключении. Перед Митей он мог без зазрения совести выреветься, что и сделал. Перед остальными он напускал на себя сдержанность, чтобы все выглядело внушительнее. А перед Михасем и нюнить нельзя, и хвастать дело безнадежное — засмеет.
А если по правде, то и рассказывать особенно нечего. Подумаешь, событие: по-бестолковому попал в лапы к бандитам. Подумаешь, с закрытыми глазами из пистолета пальнул. Здесь в Белоруссии пионеры шли с гранатами на фашистские танки и глаза при этом не жмурили.
Лешка так и сказал Михасю.
— Ничего там и не было особенного. Все по случайности вышло.
Тот с интересом глянул на Лешку.
— Ну? Ишь ты… не трепло.
Он поерзал на бревнах, пачкая смолой новенькие сатиновые трусы. Лешка тоже поерзал, переворачиваясь на живот. Комплимент друга был приятен, но кое-что все-таки хотелось рассказать. Поймет ли Михась?
— Когда мы плыли, там были облака, будто перья из красного огня. От них все кругом стало розовое. Все розовое, а он плывет — черный. Противно…
Плюхала вода о бревна, поскрипывали узлы канатов, доносилось с моста вяканье автомашин. Звуков много, но все равно — тишина.
Через минуту Михась сказал:
— Таракан.
— Где? — не понял Лешка.
— Нигде… Зашел я на этих днях к старухе. Антон велел забрать цимбалы. Больше у меня никакого барахла не имелось. Что оставалось отцовское — все проел при немцах. Покопался в углу, вытащил свой инструмент, сказал бабке спасибо за угол и выполз из подвала. А был я уже в новой одежке… в этой самой белой рубахе. Огляделся на свету — ажно дрожь прошибла. Сидит у меня на животе таракан. Большой. Черный. Мохнатый. И лапками шевелит. А кругом солнце светит. Муторно стало.