Алые пилотки
Шрифт:
На такие вот мысли навёл Женю Стрельцова разговор с бабкой Дарьей. И они уже не давали ему покоя…
Второе событие, случившееся назавтра, совсем выбило Женю из колеи и нарушило спокойную жизнь.
В тот день я маленько припоздал: кони далеко паслись. В Игнатовке и Бубнове хозяйки коров уже подоили и ушли на работу, я собрал всего один бидон. Рысью погнал в Колесникове. Там ещё ждали. Женщины с вёдрами стояли у избы-читальни, разглядывали что-то на стене и смеялись. Настя-доярка заливалась громче всех.
— Пузо-то
Тётка Маня, пенсионерка, головой качала:
— Осрамили человека. Проходу не дадут.
— Ну прямо, осрамили! Как с гуся вода.
— Девки, кто ж такой Врива? — спрашивала баба Груня. — Башкиных-то всех знаю, нету в ихнем роду Врива.
— Наверно, Грива. Григорий сокращённо.
— Нету Григория. Анисим есть, Миколай есть…
Я принимал молоко как попало. Мне было невтерпёж. Я хорошо видел на стене белый листок с крупным заголовком — «молния». Но при чём тут Башкин, да ещё Врива какой-то?
Как назло, бабе Груне вздумалось итог подбить. Потребовала доложить, сколько литров она сдала и сколько денег причитается. Я заторопился, уронил с телеги тетрадку, вывалял в пыли.
— Завтра скажу, бабушка Аграфена, а то на завод опоздаю! — взмолился я.
Она — ни в какую, считай — и всё тут. Приспичило ей! А умножение с десятыми, попробуй быстро сосчитать. Литр молока стоит девятнадцать и две десятых копейки. Уф-ф, вот устроила экзамен старая! На полтинник всё-таки ошибся, пришлось потом извиняться.
Кое-как отбоярился и скорее «молнию» читать. Там было написано:
Дядька Арсений, зайдите в правление, держите ответ:
почему пшеница утром была, а к вечеру нет?
Под стишком нарисована карикатура: толстый мужик храпит на телеге, под головой почтовая сумка с газетами. Конь с мешком на морде, на котором написано «пшеница, 50 кг», бродит по хлебу.
Всё ясно: конь спящего почтальона дядьки Арсения потравил пшеницу, наш патруль увидел и написал «молнию». Не ясна была подпись: «Врио Башкин». Что за врива такая? Может, новую должность в штабе выдумали? Вроде писаря, как в армии. Так и называли бы по-русски: писарь Башкин. Чего людей в заблуждение вводить?
Сильная досада меня взяла. Пока ехал до завода, всякой всячины надумался. Я, как дед-пенсионер, на бидонах дремлю, а ребята потравщиков ловят, «молнии» рисуют. В засады, наверно, ходят, шофёров-лихачей засекают. Товарищ Телегин патрульным руку жмёт, благодарность выносит… Нехорошо получилось! А всё Башкин. Раскричался: «Снять Стрельцова! Долой с начальников!» Не видел, что человек не в настроении? Друг называется! Ну погоди, Башка, я сниму с тебя допрос! Попляшешь!
Расстроенный, вернулся я домой. Сам коня в табун не повёл, попросил Славку соседского. Не заходя в избу, побежал Башку разыскивать. Он дома был. Сидел за столом, макароны с мясом уплетал. Я — ни поклона, ни привета, с ходу кричу:
— Ты кто такой? Врива или врун? Кто тебе присвоил дурацкое
Я кричу, а у него уши вверх-вниз, вверх-вниз — лопает макароны, хоть бы что. Наелся, тарелку отодвинул и полотенцем рот вытирает — нарочно рисуется, чтобы меня подразнить.
Я схватил с гвоздя тряпку да как шмякну об стол. Так макароны и брызнули. А его, дурачка, смех схватил, аж давится.
— Ха-ха-ха, врива! Пентюх необразованный. Не врива, а врио. Моли бога за Таньку, не дала тебя снять. Анне Васильевне пожаловалась.
— Ну и что? Не ты меня ставил, чтобы снимать.
— А кто кричал: «Вот вам хомут и дуга, я вам больше не слуга»? Пушкин, да? Бросил штаб, за деньгами погнался. Дезертир, вот ты кто!
Я маленько остыл.
— Ладно, потом разберёмся, кому молиться. Объясни, какое звание тебе дали?
— Ничего мне не дали. Врио — это временно исполняющий обязанности. Пока начальник гуляет, его заместитель так подписывается.
Я сел к столу и попросил макарон.
— Не обедал сегодня. Из-за тебя, врива такого…
Вкусные были в тот день у Башкиных макароны…
Так они и помирились, два приятеля из деревни Кузьминки. И всё пошло как у людей: и дела, и забавы.
Однажды Стрельцов сказал Башкину:
— Даю тебе особое задание. Иди за Игнатовку в лес и наруби жердин. Когда нарубишь, доложишь. Я на коне приеду.
— Есть, товарищ начальник! Только объясни, зачем жердины?
— Придёт время — узнаешь.
— Извиняюсь, полководец Суворов говорил, что каждый солдат должен знать свой манёвр. Если объяснишь манёвр, я тебе тоже объясню: ерунду надумал — загораживать дороги.
— Не валяй дурака, а выполняй особое задание. Сказано: потом объясню.
— Слушаюсь. Но всё равно не по-товарищески.
Женя и сам понимал, что так будет не по-товарищески, но что-то мешало ему сказать правду. Может быть, не надеялся на Башкина? Ведь Толе ничего не стоило под каким-нибудь предлогом увильнуть, а то и на смех поднять. Пускай лучше думает, что начальник штаба свихнулся, хочет все дороги загородить жердями.
Скоро Башкин доложил, что особое задание выполнено. Стрельцов как раз с завода возвратился, коня не стал выпрягать, они сняли пустые бидоны, кинули на телегу топор и верёвку и поехали. В лесу пели птицы, в недалёкой бочажине охали и стонали лягухи, лёгкий ветерок качал на полянах травы.
— Грибы скоро начнутся, — сказал Женя. — Колосовики.
— Грибы — что, а вот на ночную рыбалку так и не сходили, — ответил Толя, и в голосе его явно прозвучал упрёк: из-за тебя, мол. Связался с этим молоком.
— Ужо сходим, — пообещал Женя. — Кончим бабкину огорожу и сходим.
— Чего? Какую огорожу?
— Ну, это… Сам понимаешь… вот слушай: было у неё три сына, дочка и хозяин. Всех на войне убили, один младший остался, ему двенадцать годов было. Как нам с тобой. Когда фашистов прогнали, он на быках поехал поле пахать. А там мина была противотанковая, — быков аж на куски… Вот и всё.