Алые пилотки
Шрифт:
— Век техники, — сказал я важно. — Скоро пешком совсем ходить не будем.
— И плохо, — сказала она. — Ничего не увидим… Знаешь, что у меня в тетрадке? Про пшеничное поле. Хочешь, почитаю?
— Валяй.
Про пшеничное интересно. Посмотрим, что она увидела на поле такого, чего не вижу я и чего не видит Телегин.
Танька полистала тетрадку и, взглядывая на меня, стала читать про пшеничное поле.
— «Выколосилась и зацвела пшеница. Стоит зелёной стеной, понизу белая, в середине, где густ и сочен лист, тёмная,
Особенно хорошо пшеничное поле росным утром. Каждое растение, словно в тончайшем серебряном окладе, так и искрится. Меж колосьев паучки свои кружевные гамаки на ночь развесили. Роса на паутинках малюсенькими капельками осела, глянешь против солнца — дивным узором вышито поле.
Днём, когда солнце поднимется высоко и высушит росу, прилетает на поле ветер и качает колосья. Ветер не просто забавляется, а работает. Зелёные бутончики на колосе приоткроются и выбросят по три жёлтенькие тычинки. Ветер опыляет пшеничное поле.
Вечером низкое солнце освещает хлебную стену мягким светом, и пшеница купается в его ласковых лучах.
Солнце, роса и ветер помогают человеку вырастить большой хлеб. Они же делают поле красивым. Не будь этой красоты, наверно, скучен был бы труд пахаря…»
Вот вам и Ведёркина, возьмите её за рубль двадцать! Как она всё это высмотрела: и паучков, и серебряные гамачки, и тычинки? Для меня пшеница и пшеница, миллионы колосьев качаются по ветру, считаешь, сколько пудов уродит…
— Не нравится? — спрашивает Танька. — Ты всё молчишь, Жень.
Так и набивается на комплименты. Ей-богу, она думает, что уже книжки может сочинять.
— Послушай, ты дядьку Арсения случайно похожим нарисовала или не случайно?
— Это когда на «молнию»?
— Ну да. Сразу можно было узнать.
— Я не знаю. Рисовала просто так, а получилось похоже.
— Бери карандаш и тетрадку, — сказал я решительно и остановил коня. — Рисуй. Я буду говорить, а ты рисуй. Годов ему двенадцать. Лицо круглое. Нос маленько курносый. Глаза вертучие, круглые, как шарики. И чистые. Сразу видать, честный. Ещё он добрый, отзывчивый. Товарищ хороший. Уши оттопыренные. Волосы чёрные. Подстрижен как попало, чёлка на глаза лезет. Почему не рисуешь?
— Я так не могу, Жень.
Я разочаровался:
— Тогда ты не художница. Это называется словесный портрет. Настоящие художники в два счёта нарисуют.
Танька грызла карандаш и молчала. Взгляд у неё был такой, будто она ничего кругом не видела. О чём-то думала. Я тронул коня, и мы поехали шагом.
— С живого портрет просто сделать. А он погиб. Его миной разорвало.
Я поглядел вперёд и… Что за деревня показалась? Должно быть, Игнатовка, а это… Батюшки светы, Колесниково! С другого края заехал. Поговорили называется! В Игнатовке и Бубнове хозяйки с вёдрами ждут, а я тары-бары-растабары…
В Колесникове работал как на пожаре, только вёдра мелькали. «Давай, давай! — тороплю
— На пару-то веселей, Женечка. Всё в руках горит.
Баба Груня притащилась — и тоже:
— Князь со княгинюшкой пожаловали.
А я — им:
— Хахоньки устраиваете, а кто вчера полднёвошное молоко вылил? Кислотность повышенная. Чуть назад не завернули.
Тётка Маня заахала:
— Это кто же такое удумал? Настя, ты?
— Вот ещё! У меня дачников полный дом, только утрешнее сдаю. Баба Груня, поди, за копейкой погналась.
— Ах бесстыжие твои глаза! Это я-то за копейкой?
Ну, думаю, ругайтесь на здоровье, а мне некогда. Подстегнул коня — и айда. Только последний дом миновали, Маша Петухова вылетает, кричит вдогонку:
— Стойте! Стойте! Вот хорошо, что приехали. Никого из штаба не бывает, а у нас сил никаких нет.
— Здрасте вам! Каждый день езжу, а она — «никого»! Дрыхнешь до обеда.
— Что случилось, Маша? — спросила Танька.
— Поглядите, что на Волге творится! Таких дорог понаделали, весь ячмень затоптали.
Петухова — командир седьмого поста. Этот пост должен охранять колесниковские поля, а они почти все вдоль Волги. С наступлением лета сюда рыболовы и туристы так и прут.
— Залезай на телегу, — велел я Маше. — Поглядим, с чем вам не сладить.
Я дал маленько крюку, и мы поднялись на Колесниковскую гору, с которой открывалась излучина Волги. Весь берег был заставлен синими, белыми, оранжевыми палатками. Под деревьями и на открытых местах стояли машины и мотоциклы. В одном месте натянута волейбольная сетка. У воды, как грачи на свежей борозде, сидели рыболовы.
— Уладим, — сказал я, уверенный, что всё обойдётся, что если где и притоптали немного ячменя, убыток возместят: люди сознательные. — Сегодня на восемнадцать ноль-ноль назначаю заседание штаба. Ведерникова и Петухова, сообщите командирам постов!
В восемнадцать ноль-ноль командиры не собрались. Женя с Толей ждали у пруда на поваленной вербе и от нечего делать затеяли борьбу. Поставили руки на ствол вербы, локоть к локтю, и сцепились пальцами.
— Капитулируй, Башка! У меня тренировочка: бидоны на телегу мячиками летают.
Женя взял рывком и почти положил Толину руку. Но Толя поднатужился и отжал назад.
— Мячиками, да? Летают? Неизвестный чемпион Европы и Азии, да?
Башкин жал медленно, но настойчиво. Женина рука готова была вот-вот лечь побеждённой. Борцы пыхтели, как два паровика.
— Силу вам девать некуда, — сказала Таня Ведерникова, мешком сваливаясь с велосипеда. — У меня спина деревянная и ноги свело. Полколхоза объехала.
Она вытянулась на траве, тяжело дыша. Стрельцов встал, свёл брови к переносице и строго официально спросил: