Алый лев
Шрифт:
Подхватив Еву на руки, Изабель поспешила из замка к реке. От прохладного апрельского ветра по воде шла рябь. На другом берегу реки пара лебедей и четверо их птенцов шумели и плескались среди камышей. Вильгельм сошел на причал. На нем был тяжелый, подбитый мехом плащ: на реке дул сильный ветер. Он говорил с Жаном Дэрли и Джорданом де Саквилем, тоже сошедшими на берег. Изабель вглядывалась в лицо мужа, но оно было непроницаемо. Однако он похудел, и не было в нем живости и задора, как в Кильгерране.
Увидев, что жена его ждет, Вильгельм потянулся к ней, поцеловал и, взяв дочку на руки, поцеловал и ее в щечку, отчего та
Махельт хотела показать ему свое новое приобретение. Ее ручная коноплянка умерла незадолго до того, как Вильгельм отбыл во Францию, и ее хозяйка глубоко скорбела целую неделю. Она похоронила птичку в гнезде, устлала крошечную могилу лепестками роз и молилась за ее душу, несмотря на утверждения священников, что у птиц души нет. Втайне Махельт считала, что она у них есть. Теперь вместо коноплянки у нее была трехногая собака. Ее подобрал отец Вальтер; пес шатался на окраине поселения, голодал и мучился от блох. Имея слабость к животным и удивившись отсутствию у одного из них конечности, он принес его в замок. Вид покалеченной, паршивой, бурой с белым дворняги поразил Махельт в самое сердце, туда, где алела незажившая после смерти коноплянки рана, и все было решено. Трипс, как назвал его отец Вальтер, утверждая, что на латыни это означает «трехногий», скоро стал настоящим членом семьи. Ну, а поскольку его имя ассоциировалось еще и с отбросами, все соглашались, что оно ему вполне подходит.
Вымытый и избавленный от большей части блох, Трипс спал в одной кровати с Махельт и таскался за ней повсюду, в его влажных карих глазах светилось обожание. Поскольку кормили его отборными объедками и остатками с кухни, его ребра больше не выпирали сквозь шкуру, а шерсть начала лосниться и блестеть, как снег на солнце.
Вильгельм с сомнением глядел на пса, который вилял хвостом, как ветер колышет ветви деревьев, а потом принялся лизать ему пальцы.
— А как он писает? — поинтересовался Вильгельм с каменным выражением лица.
Махельт покраснела.
— Он садится на корточки, — отважно выпалила она.
Губы Вильгельма дрогнули в улыбке.
— Он вчера поймал крысу. Он лучше, чем терьеры с псарни, — в ее голосе зазвучал вызов: она защищала своего любимца.
— Солнышко, я уверен, что так оно и есть; я тоже всегда мог одолеть некоторых рыцарей во время турнира хоть одной рукой.
Махельт строго на него взглянула, а он рассмеялся и дернул ее за одну из тугих рыже-каштановых косичек.
— А, — зажмурился он, — хорошо дома.
— Ну, — сказала Изабель, когда не могла уже больше сдерживать свое нетерпение, — собираешься ли ты рассказать мне, что произошло, или все настолько плохо, что ты решил об этом вообще не говорить?
У него на коленях сидела Сайбайра, ей было уже почти четыре года; ее головка покоилась на сгибе его локтя. А Ева использовала его второе колено в качестве опоры, чтобы вставать. Остальные их отпрыски были рядом, ожидая своей очереди получить его внимание. Трипс улегся ему на ноги.
— Почему ты улыбаешься? — спросила Изабель, когда он ответил
— Я подумал, что Иоанна его королева первым делом спросила бы: «Что ты мне привез?». А ты такая же, только вместо того чтобы рыться в моих сундуках в поисках шелков и драгоценностей, требуешь рассказов.
Она сложила руки.
— Ты рискуешь, говоря так, — предупредила она. — Я могу и обидеться, а тебе потом придется заглаживать свою вину ниткой жемчуга не дешевле пятидесяти марок.
— Понял. В следующий раз я привезу тебе и рассказы, и украшения, — он помрачнел. — Король Филипп по-прежнему отказывается вести какие-либо переговоры с Иоанном, пока тот не предъявит ему Артура, а этого никогда не случится, — он задумчиво взглянул на нее: — Но, по крайней мере, что касается наших нормандских владений, он согласился принять мою присягу, это хорошо.
Хорошо знавшая его Изабель почувствовала напряжение под внешним спокойствием.
— Да, — ответила она, — но это не все, так ведь?
Оруженосец принес блюдо горячих, хрустящих вафель с корицей и сахаром.
— Эти новости могут испортить аппетит, — он взял вафлю, разломил ее и отдал половину Сайбайре. — Мне пришлось принести Филиппу присягу вассала, и Иоанн этим совсем не доволен… Осторожно, сладкая, она горячая.
Изабель недоверчиво взглянула на него.
— Но у тебя же было его письменное согласие.
Аппетит Вильгельма, который прикончил свою половину вафли и потянулся за следующей, не мог убедить ее в том, что с ним все в порядке, потому что переживания и раньше никогда не сказывались на его аппетите. Это у нее желудок от тревоги прилепился бы к спине, а он с удовольствием мог в такие моменты опустошать подносы с закусками.
— Да, но он предпочитает считать, что не давал его, а при дворе всегда найдутся недоброжелатели, которые станут раскачивать дерево, чтобы увидеть наше падение.
— Так что же он тогда тебе дал, по его мнению? — Изабель чуть не кричала от возмущения. — У тебя же есть его письменное согласие в качестве доказательства?!
Вильгельм проглотил кусок и потянулся за третьей вафлей.
— Похоже, что Иоанн считает, что это было согласие на то, чтобы я дал Филиппу обычную присягу, передал ему Лонгевиль, а также по его требованию отдал в его распоряжение войска, находящиеся в Нормандии.
— И чем это отличается от присяги вассала?
— А тем, что сейчас, если Иоанн с армией отправится через море воевать против Филиппа, я не могу встать на его сторону, потому что я теперь вассал Филиппа на том берегу моря и должен оставаться верным ему до конца.
Изабель испуганно вскрикнула.
— А что я должен был делать? — огрызнулся он. — Оставить все как есть? Это все равно, что танцевать на остриях сабель. И бежать быстро, и молиться.
Он ссадил Сайбайру с колена, отцепил ручки Евы, державшейся за другую его ногу, встал и подошел к окну; сквозь открытые ставни заглядывал поздний весенний вечер.
— Я не запятнал своей чести ни перед Иоанном, ни перед Филиппом, что бы Иоанн ни говорил.
То, как поднимались и опускались его плечи, и его тон говорили Изабель, что, несмотря на свои слова, он чувствует себя так, будто от его чести не осталось и следа. Иоанн был обидчив и злопамятен. Ее волновало, что иногда, сколько бы ты ни молился и как бы быстро ни бежал, этого было недостаточно.