Амазонка
Шрифт:
С ранней юности, когда я еще была стеснительной и неловкой девочкой-подростком, при одном только виде красивых бокалов из знаменитого венецианского стекла меня всегда охватывал священный трепет. Среди моих тогдашних знакомых не было богатых банкиров, поэтому решившие шикануть хозяева дома с замиранием сердца следили за тем, как ты угощаешься из подобных емкостей, трепеща от страха за их драгоценную жизнь. Понимая это, ты и сама поневоле волнуешься, а в итоге обязательно что-нибудь разбиваешь, после чего тебя начинают судорожно уверять, что «все это пустяки» и «ничего
Разумеется, что и здесь не обошлось без подобного конфуза — уже после второго тоста я ухитрилась поставить свой бокал на самый край стола, после чего он немедленно полетел на пол, где и превратился во множество красивых разноцветных осколков.
Самом смешное, что Херувимов лишь дружески мне подмигнул, в то время как его жена метнула в меня ненавидящий взгляд, преисполненный столь грозной силы, что будь я девушкой хоть немного более хрупкой, то от подобного взгляда могла бы расколоться вдребезги, как тот же бокал. Однако одним взглядом мадам Херувимова не удовлетворилась!
Остановив проходившую мимо официантку, она довольно громко — с явным расчетом на мой чуткий слух и присутствующих гостей — произнесла:
— Я же говорила, что на тот стол надо было ставить посуду попроще!
Ни за какие зарплаты на свете я бы не стерпела подобного унижения! Дождавшись, пока та же официантка будет проходить мимо меня, я остановила ее и шепнула на ухо несколько слов, после которых она весело фыркнула и поспешила на кухню. Через несколько минут, под дружный хохот следивших за развитием этого конфликта гостей, я уже смаковала шампанское из большой эмалированной кружки.
Не стану описывать бурное застолье со множеством здравиц в честь хозяина дома и неоднократной сменой блюд — все эти жлобские наслаждения интересны лишь таким же жлобам или голодной и неоперившейся молодежи. Лишь когда пьяные и сытые гости начали разбредаться по всему дому, разбиваясь на группки и ведя между собой кулуарные беседы, началось самое любопытное.
К своему немалому удивлению, я оказалась атакована молодым дьяконом, прославившимся тем, что никогда не отказывался освящать офисы, «мерседесы» и даже выпуски акций присутствующих здесь банкиров.
При первом же столкновении он вызвал у меня глубокое раздражение — выпуклые похотливые глазки, в блеске которых словно бы отсвечивала маслянистая поверхность вылаканного коньяка; длинные, тщательно прилизанные волосы, благоухающие почему-то женским шампунем «L’oreal», и жесткая курчавая бородка, похожая, если вспомнить выражение О’Генри, «на коврик для вытирания ног».
— Как вы относитесь к вере, дитя мое? — слащаво пропел он, обдавая сильным запахом перегара.
— Предпочитаю мечты, — сухо откликнулась я.
— Почему, позвольте полюбопытствовать?
— Потому что они гораздо перспективнее веры, поскольку побуждают к совершению нетривиальных поступков, в то время как вера — всего лишь к соблюдению обыденных ритуалов.
— Вот как? — удивился дьякон, вряд ли хоть что-то понявший из моих объяснений, поскольку, пока я говорила, непрерывно пялился на мою высокую грудь. — И вы совсем
— Нет, не боюсь. «Конец света наступит лишь тогда, когда все относительные истины станут абсолютными. В этом случае человечество окажется равным богам, и тогда надобность в последних отпадет сама собой», — это была не моя фраза, а цитата из некогда отредактированного мною трактата «Сознание и Абсолют».
— Кхм! А с вами очень любопытно беседовать. — И с этими словами он направился к столу, чтобы проглотить очередную стопочку коньяку.
«Вот так и надо обращаться с любителями псевдоинтеллектуальных разговоров — бить их же оружием», — с облегчением подумала я и отошла в сторону.
Но не прошло и пяти минут, как дьякон «нарисовался» снова, и на этот в гораздо более игривом настроении.
— А вы знаете, что у меня под рясой кое-что торчит? — радостно сообщил он.
— Надеюсь, не то же самое, что у меня под мышкой? — быстро отреагировала я, распахивая полу пиджака и демонстрируя ему рукоятку пистолета.
— О! — удивился он, после чего снова ретировался.
Я наивно понадеялась на то, что сумела основательно его напугать и больше он подойти не осмелится. Но не тут-то было — приняв очередную порцию «допинга», дьякон вновь попал в поле моего зрения.
На этот раз он был уже столь «тепленьким», что поначалу только мычал и пялился на меня откровенным взглядом. Опасаясь приставаний и нового скандала, я стала потихоньку отодвигаться, однако он следовал за мной по пятам, держась правой рукой за висевший на груди большой наперсный крест — кстати, золотой, с вкраплениями драгоценных камней, — словно бы для того, чтобы сохранять равновесие.
— Послушайте, падре, отче или как вас там, — наконец не выдержала я, тем более что окружающие стали обращать на нас все большее внимание, — что вы ко мне привязались? Чего вы хотите?
— Ипро… Исро… Испроведывать вас, дочь моя!
— Чего-о?
— Исповедать!
— Я уже исповедалась.
— Кому это? — ревниво поинтересовался дьякон с таким выражением, словно я была его любовницей и призналась в своей измене.
— Детектору лжи! — выпалила я, вспомнив недавнюю проверку.
— Не знаю такого сана, — помотал головой дьякон, а затем уверенно добавил: — Сие есть от лукавого! Покайся, дочь моя, и да снизойдет на тебя благодать Божия… — С этими словами он поднял было руку с крестом, намереваясь меня перекрестить.
Как назло, я не успела увернуться, а дьякону явно изменила координация движений. В результате, он треснул меня по лбу своим дурацким крестом с такой силой, что едва не содрал кожу.
Мгновенно представив себе уродливую шишку, я рассвирепела до такой степени, что еще секунда — и проклятый дьякон полетел бы вверх тормашками, распростершись на полу в виде гигантской летучей мыши. Как ни странно, но меня неожиданно выручил Стас, стоявший позади священника. Уловив мой бешеный взгляд и угадав намерения, он стремительно подскочил к дьякону, обхватил его за талию наподобие копны сена и, легко оторвав от земли, понес прочь.