Американец
Шрифт:
Палмер тут же узнал известный прием мастера по дзюдо: неожиданно принять расслабленную позу и подождать, пока инерция ринувшегося на него противника сама сделает свое дело, заставит его споткнуться и упасть. Он тут же проделал то же самое, даже более умело и артистично, чем Хейген.
— Эдди, если я на самом деле допустил такое, то приношу свои самые искренние извинения. — Он повернулся к остальным членам Совета, которые настороженно ожидали, что последует дальше. — Господа, полагаю, дискуссия по данному вопросу закончена. Эдди, похоже, и не хотел возражать против этого…
— Хватит, хватит! —
— Итак, повторим голосование: кто за то, чтобы отложить обсуждение данного вопроса до более подходящих времен? — продолжил Палмер. Он насчитал пять поднятых рук, отметив, что руки Барни Кинча среди них не было, а вот рука Фила Кармоди была. — Кто против?
Все, благодаря тактическому мастерству Палмера, происходило настолько стремительно, что даже Эдди Хейген не успел поднять руку.
— Итак, предложение принято. Переходим к следующему вопросу, — сухим деловитым тоном объявил Палмер и бросил взгляд на лежавшую перед ним повестку дня заседания.
— Вуди, послушай, — снова обратился к нему Хейген, но на этот раз уже абсолютно спокойным тоном.
— Да?
— Пусть в протоколе будет особо отмечено, что поскольку из двенадцати членов Совета на этом заседании присутствовали только девять, то предложение, принятое только пятью голосами, не составляет конституционного большинства полного состава Совета.
— Миссис Хеллмэн, вы занесли это в протокол?
— Да, господин председатель, занесла.
— Тогда для полной ясности занесите туда и то, что, согласно соответствующему подзаконному акту, девять присутствующих на заседании членов Совета представляют собой полностью законный кворум для принятия любых решений, и пять из них составляют законное большинство такого кворума.
— Это я тоже внесла в протокол, мистер Палмер.
— Благодарю вас, миссис Хеллмэн… Что-нибудь еще, Эдди?
— Да, кое-что еще, но я изложу тебе все это с глазу на глаз, когда у тебя пропадет желание устраивать спектакли и играть на публику. — На этот раз в словах Эдди Хейгена слышалось намного больше горечи, чем во всем, что он успел сказать раньше.
— Правильно, Эдди. Конечно же, ты должен прекратить свои нападки на членов Совета, — ответил ему Палмер той же монетой и таким же спокойным голосом. — Здесь мы должны заниматься делом и только делом. И ничего личного!
— Нападки?! — снова сорвался Хейген. — Мои нападки на членов Совета! Вы только послушайте этого человека! Разве не он позволял себе делать оскорбительные нападки на Барни и на меня сразу же, как только он, даже не сочтя нужным никого из нас предупредить, пересек порог этого зала?
Палмер бросил на него удивленный взгляд.
— Ты это серьезно, Эдди? Я действительно пытался тебя оскорбить? Интересно, как? — Тут он нахмурился. — Ты случайно не имеешь в виду то, что я сказал об информации, которую получил от некоего хорошо тебе известного источника? Это что, можно считать оскорбительными нападками на тебя лично?
Хейген плотно сжал губы, превратившиеся в прямую тонкую ниточку. Затем скрестил руки и, ни на кого не глядя, откинулся на спинку своего стула. А Палмер повернулся теперь к Кинчу.
— Барни, у тебя было ощущение, что я позволяю себе оскорбительные нападки по отношению к тебе?
Но
— С чего бы мне так считать?
— Вот именно, — охотно согласился Палмер и снова открыл свой портфель. Итак, давайте поговорим о кредитах вашему «Джет-Тех». Для начала позволь мне дать тебе один совет, Барни. Теперь, когда ты являешься членом Совета директоров нашего банка, «Джет-Тех» вряд ли может рассчитывать на какие-нибудь… э-э-э… так сказать, предпочтения. Более того, мы собираемся даже несколько сократить ваше финансирование, вернув его к привычному старому уровню. Как по-твоему, Барни, в этом есть логика и здравый смысл?
Ухмылка Кинча стала еще шире.
— Имеешь в виду, Вудс, что мне лучше всего уйти из вашего Совета?
— Учти, ты сам сказал это, не я. — И ухмылка Палмера была, как он искренне надеялся, такой же широкой, как у Барни.
— Именно для этого вы и сделали меня членом вашего Совета два года тому назад? — продолжая ухмыляться, поинтересовался Кинч. — Чтобы раз и навсегда подрезать «Джет-Тех» крылышки?
— Ни в коем случае, — категорически возразил Палмер.
— Да, но именно так и получается.
— Увы, к сожалению.
— Ну а если, предположим, мы найдем новые источники финансирования? Например, «Нэшнл сити», или «Чейз», или «Бэнк оф Америка». И полностью прекратим наши деловые отношения с вашим ЮБТК. Вудс, не забывайте: «Джет-Тех» — это крупная, очень крупная корпорация стоимостью по меньшей мере в четырнадцать миллиардов долларов. Мы всегда вовремя платим по счетам, и, кредитуя нас, ЮБТК постоянно богатеет. Ну и что будет, если мы все это возьмем и прекратим?
Палмер пожал плечами.
— Лично мне бы совсем не хотелось этого, Барни. Но не следует забывать: ЮБТК пострадает так же, как и ваш «Джет-Тех». После того, как те, новые, банки предложат вам ставки, которые они, собственно, и должны предложить, совершенно не исключено, что вам очень, очень захочется снова вернуться к старым друзьям. Но… Тут надо будет смотреть и все взвешивать.
Кинч на секунду задумался.
— А что, может, стоит попробовать?
— Прежде всего, поговорите об этом со своими ревизорами и аудиторами, Барни. Так что, может, и стоит.
Кинч тихо хохотнул.
— А вас не так легко запугать, так ведь?
Палмер улыбнулся ему в ответ.
— Да и вас тоже.
«Зато Эдди Хейген пугается, словно трусливый заяц», — добавил про себя Палмер. Интересно, правы ли те, кто постоянно намекает на то, что Эдди тесно связан с мафией? Во всяком случае, он собственными ушами слышал это от Гарри Элдера. Затем это подтвердила Элеонора. А его старый армейский друг Джек Рафферти, так надоевший ему в Германии, высказал все это весьма решительно и открытым текстом. То, как совсем по-разному вели себя Хейген и Кинч на сегодняшнем отнюдь не простом заседании Совета, довольно наглядно свидетельствовало, что Кинча, скорее всего, волновало только получение льгот и привилегий для компании «Джет-Тех». А вот у Хейгена, похоже, имелась целая куча грязного белья, и он, очевидно, жутко боялся, что кто-нибудь вдруг узнает об этом и предаст дело огласке. Тогда ему конец! Окончательный и бесповоротный…